Ольга стояла, не двигаясь, и наблюдала за этой сценой, как за спектаклем, где ей отведена роль статиста. Поднос в руках казался тяжёлым, мандарины — яркими шариками, которые вот-вот покатятся по ковру, если она не опомнится. Новый год. Их третий совместный после свадьбы. Она просыпалась в пять утра, чтобы испечь оливье и нарезать селёдку под шубой — ту, что любила вся семья, особенно свекровь. Украсила стол гирляндами из мандариновых долек, расставила бокалы с шампанским, даже надела то платье, алое, с вырезом на спине, которое Алексей когда-то назвал «оружием массового поражения». А теперь? Теперь её муж, отец их маленькой дочки, которую они оставили у бабушки по материнской линии, чтобы «не мешала взрослым», вот так просто, между делом, объявляет о подарке, который она, Ольга, увидела в каталоге и подумала: «Для мамы — идеально». Но это был её подарок. Её идея. Её деньги — половина от премии, которую она выторговала на работе в ноябре, работая сверхурочно, пока Алексей «решал вопросы» с клиентами.
— Лёша, — наконец выдавила она, ставя поднос на стол с таким стуком, что пара мандаринов всё-таки сорвалась и укатилась под ёлку. — Подожди-ка. Ты… ты купил шубу? Наши деньги? Те, что мы откладывали на… на что?
Алексей обернулся, его брови слегка сдвинулись — не в раздражении, а в той привычной манере «объяснить очевидное», которую Ольга научилась распознавать за последние два года. С момента, как они переехали в эту квартиру — двухкомнатную, уютную, но тесную для троих, — такие моменты стали чаще. Не скандалы, нет — они не были из тех пар, что кричат по пустякам. Просто… сдвиги. Маленькие, незаметные, как трещины в фарфоре, которые не сразу увидишь, но однажды чашка просто развалится в руках.
— Оля, ну что ты? — он подошёл ближе, положил руку на её плечо — тёплую, но поверхностную, как прикосновение к знакомой, а не к жене. — Конечно, наши. Но это же для мамы! Новый год же. И ты сама говорила, что ей холодно зимой — помнишь, как она жаловалась на той неделе? Я увидел в магазине, подумал: идеально. А цена… ну, чуть больше, чем планировали, но ничего, премия твоя придёт в январе, закроем.
«Чуть больше». Ольга почувствовала, как внутри что-то сжимается — не злость, а какая-то глухая, вязкая грусть. Чуть больше — это три тысячи сверх бюджета, который они составляли вместе, за кухонным столом, с калькулятором и стопкой счетов. Три тысячи, которые она планировала потратить на подарок для него — часы, те самые, с гравировкой «Ты — мой компас». И на шубу для свекрови, да, но не вот так, не втайне, не с этой фразой: «Снимай, чтобы не испачкать». Как будто мех — святыня, а её усилия, её вечер — так, фон.
Тамара Ивановна, тем временем, уже сняла шубу, аккуратно повесив её на вешалку у двери — ту, что Ольга сама покрасила в белый цвет прошлой весной. Свекровь подошла к столу, её шаги были лёгкими, почти танцующими, и она обняла сына за талию, заглядывая Ольге в глаза с той улыбкой, которая всегда казалась ей смесью материнской теплоты и лёгкого превосходства.
