Андрей тем временем занимался во дворе машиной. Намыливал кузов, поливал из ведра, тщательно вытирал тряпкой колёса. Видимо, именно это и считалось тем самым великим «мужским делом».
К полудню заявились его друзья. Шестеро крупных, шумных, разогретых дорогой мужчин, каждый с пакетами, в которых звонко постукивали бутылки пива. Они быстро расселись за длинным столом в саду — тем самым, который я с утра отмывала, скоблила, протирала и накрывала чистой скатертью в синюю клетку.
— Полина! — крикнул Андрей со двора таким голосом, будто я была не жена, а прислуга. — Неси закуску! И шашлык когда будет? Мужики уже есть хотят!
Я таскала блюда одно за другим. Оливье, селёдку под шубой, нарезку из колбасы и сыра, малосольные огурцы из нашей теплицы, пирог, который только что вынула из духовки, обжигая пальцы даже через полотенце. Мангал, между прочим, разжигала тоже я. Андрей был невероятно занят: сидел в центре компании и с азартом рассказывал, какого огромного карася он вчера якобы упустил.
Наталья Сергеевна устроилась по правую руку от сына, словно почётная гостья и хозяйка праздника одновременно. Она внимательно следила за мной, пока я снова и снова бегала между кухней и садовым столом, и, кажется, ждала удобного момента, чтобы высказаться при всех.
Когда я поставила на стол тяжёлую миску с горячей картошкой, от которой ещё поднимался пар, Наталья Сергеевна вдруг вытянулась, будто на сцене, и громко, почти певуче объявила так, чтобы её точно расслышали все шестеро мужчин:
— Смотрите, дорогие, берите пример! Вот какая жена-хозяюшка у моего Андрея! На ней ведь всё держится: и дом, и огород, и стол. Не женщина, а настоящее сокровище. Сразу видно — правильно воспитали.
За столом одобрительно загудели. Мужчины закивали, переглянулись. Один даже приподнял запотевшую рюмку и торжественно произнёс:
— За хозяйку!
А я стояла перед ними с пустым подносом, в старом выцветшем фартуке, мокрая от жары, с выбившимися прядями волос, и чувствовала, как лицо наливается жаром. Уши пылали так, будто меня не хвалили, а поставили посреди двора и начали разбирать по косточкам.
«Хорошая жена». «Хозяюшка». «Золото».
Красивые слова. Только смысл у них был один: женщина, которая безропотно тащит на себе весь быт, гнёт спину с утра до ночи и не имеет права даже поморщиться.
Я молча вернулась в кухню. Села на табурет возле открытого окна и опустила руки на колени. И вдруг посмотрела на них так, будто увидела впервые. Ногти сломаны почти под корень. На двух пальцах пластырь — вчера натёрла мозоли. На коже свежие полосы от крапивы, мелкие порезы от тяпки, содранные костяшки. Ладони красные, сухие, шершавые, как у женщины, прожившей не одну тяжёлую жизнь.
А мне всего тридцать восемь.
И седая прядь у виска появилась этим летом. Я заметила её случайно, в зеркале, и тогда сделала вид, будто ничего страшного. Будто это не знак. Будто я не изнашиваюсь быстрее, чем должна.
