— Полина, ты что себе придумала? — сказал он с раздражённым смешком. — Я сюда приехал отдыхать, а не горбатиться. Мне работы и в будни хватает. Калитку твою потом как-нибудь прикручу, не развалится. А трава пусть растёт. Она есть не просит и мне не мешает.
Он допил кофе, поставил кружку в раковину — мыть, конечно, не стал. Затем взял из угла удочки, термос, который я собрала ему ещё накануне, и двинулся к выходу.
— Я с Витькой на озеро. К вечеру вернусь. Ты тут не скучай.
Дверь хлопнула. Спустя минуту во дворе завёлся автомобиль, фыркнул, выехал за ворота, и дом погрузился в тишину.
Я осталась стоять посреди кухни с ножом в одной руке и недочищенной картофелиной в другой. Под раковиной, в мусорном ведре, белел мой скомканный список. Я присела, наклонилась и вынула его оттуда.
Я положила листок на стол и провела по нему ладонью, разглаживая заломы и загнутые края. Потом села напротив и долго не могла отвести глаз от аккуратных строк — от тех самых пунктов, которые я выводила накануне почти с верой, что меня услышат.
«Можно поделить». Господи, до чего же я тогда была глупой.
Через какое-то время я поднялась. Свернула бумагу в четыре раза и зачем-то засунула в карман передника. Сама не понимала, для чего храню этот несчастный список. Затем вышла во двор, направилась к сараю, отыскала там косу с длинной тяжёлой ручкой, прихватила тяпку, ведро — и пошла работать.
Одна.
Траву возле забора я косила кое-как. Лезвие постоянно цеплялось, застревало, уходило не туда. Никто ведь никогда не показывал мне, как это делается правильно. К полудню руки ныли так, будто их выкручивали: от плеч до самых пальцев всё гудело и дрожало. На ладонях вздулись две водянистые мозоли, одна за другой лопнули. Я заклеила их пластырем, стиснула зубы и снова взялась за дело.
Потом прополола две дальние грядки, стоя на коленях прямо в земле. Спина будто перестала быть моей — онемела, стянулась, отзывалась тупой болью при каждом движении. Калитку тоже попыталась привести в порядок. Нашла в сарае старый гаечный ключ, навалилась на заржавевший болт всем телом, но тот даже не дрогнул. Зато ключ сорвался, и я содрала кожу на костяшках пальцев. Калитка так и осталась болтаться на одной петле, противно поскрипывая, словно издевалась надо мной.
К вечеру я уже почти не чувствовала ног. Опустилась на ту самую перекошенную ступеньку у крыльца и молча смотрела на огород. Двенадцать грядок. И все — на мне.
Андрей появился около семи. Весёлый, довольный, загоревший, с пакетом, где плескались три крохотных карася.
— Ну вот, видишь, как удачно всё сложилось! — бросил он, проходя мимо меня на крыльцо. — Я отдохнул, рыбку поймал, ты тут с хозяйством разобралась. Каждый занимается своим делом. Вот это и есть нормальная семья.
Я ничего не ответила. Карасей, разумеется, он чистить не собирался. Просто кинул пакет в раковину, прямо поверх своей утренней кружки, и уселся за стол в ожидании ужина. Рыбу пришлось чистить мне — мелкую, скользкую, костлявую, с чешуёй, которая липла ко всему подряд.
