Он стоял, глядя на неё. Потом развернулся, взял мешок и ушёл. Не сказав ни слова.
Она вернулась на кухню. Сделала себе тост с сыром. Включила радио. И впервые за много недель — улыбнулась.
— Бабушкина квартира — не общежитие для безработных родственников! — крикнула Анна, хлопнув дверью перед носом Маргариты Петровны. Та стояла в подъезде с сумкой, набитой постельным бельём, двумя банками «своих» огурцов и оскорблённым лицом статуи Екатерины Великой. — И хватит уже пытаться прорваться сюда, как на штурм Зимнего!
— Ты ещё за это пожалеешь, — процедила свекровь сквозь зубы. — Я тебя уничтожу. Сын ты уже потеряла. Семью — потеряла. Осталась одна. Дряхлеть будешь в своей квартирке, как крыса в коробке. А Наташенька — молодая, красивая, и с ребёнком. Её-то ещё оценят.
— Пусть сначала памперсы покупать научится, — усмехнулась Анна и нажала кнопку домофона. Замок щёлкнул с резким звуком, будто подытожил: «Свекровь, прощай».
С тех пор прошло три недели. Ни Дмитрий, ни его семья не появлялись. Ни с цветами, ни с угрозами, ни с адвокатами — ничего. Молчание — как по нотам.
Анна ходила по квартире босиком, наслаждаясь тишиной. Ни храпа с дивана, ни кашля ребёнка в ванной, ни критики по поводу моющих средств. Только она, её чайник и новости на фоне.
В пятницу она сделала себе подарок: купила шторы. Да, не занавески — чёрные, плотные, чтобы ни одна Маргарита Петровна не сунулась больше с советами по «циркуляции энергии». Пришёл мастер. Повесил. Рассказал, как к ним прилагались пластиковые крючки, «но если хотите — могу металлические поставить». Анна впервые за долгое время почувствовала лёгкое волнение. Как будто что-то новое началось.
— Ну и как ты теперь? — спросила Ольга, её подруга, приехавшая с тортиком и бутылкой вина. Анна её не остановила. На один вечер — можно и торт.
— Я будто из плена вышла. — Анна налила себе бокал. — Удивительно, как быстро можно свыкнуться с унижением, если всё происходит постепенно. Вот она критикует плитку, потом переставляет мои книги, потом приходит с ночёвкой — а я терплю. Потому что «надо быть терпимой».
— Ну, терпеливые у нас в монастыре. А ты молодец. Правда. В 33 года выгнать мужика и его цирк с конями — это, между прочим, поступок.
— Только, знаешь, у меня такое ощущение, будто я подвела бабушку. Она бы на это всё с порога сказала: «Пусть идут лесом». А я жила с этим балаганом, как будто мне выбора не дали.
— Все мы так сначала. Боимся остаться одни. Думаем: «Ну, не идеален, но хоть кто-то». А потом понимаем — лучше уж с пылесосом на пару, чем с мужиком без позвоночника.
На следующий день пришло письмо. Бумажное. С почты. От Дмитрия. Анна развернула аккуратно, как будто там могла быть мина.
