— Скажу, — устало кивнул он и посмотрел на жену. — Света, ну ты, конечно, права. Но давай хотя бы подумаем. Это же не на всю жизнь. На пару месяцев.
— Угу. А потом окажется, что «он только тапочки поставил», «он только посуду сполоснул», а потом — бац! — и полная прописка, а мы с ребёнком — «в добрый путь» на съёмную однушку.
— Тебя понесло, — процедил Игорь сквозь зубы. — Паранойя у тебя какая-то.
— У меня — жизненный опыт, — с горечью усмехнулась она. — Ты хоть раз слышал, чтобы кто-то потом легко выписал родственника? Сначала: «Ну он же родной», а потом: «Ну мы же семья», а потом — суд, нервы, адвокаты, и ты на табуретке в коммуналке, вспоминая, как это всё началось.
Свекровь встала, медленно и театрально, будто на похоронах здравого смысла.
— Ладно, я поняла, — проговорила она медленно. — Не хотите, как хотите. Только потом не бегайте ко мне, когда всё встанет колом. И вообще… я больше сюда не приду. Не желаю быть предметом для издёвок.
— Спасибо, — с облегчением вздохнула Света. — Наконец-то что-то разумное.
— Света! — воскликнул Игорь.
— Что — Света? — она повернулась к нему, злясь больше на его беспомощность, чем на свекровь. — Может, уже хватит быть ковриком под мамкины тапки?
Мария Степановна направилась к двери, на ходу поправляя бигуди, как каску перед сражением.
— Я вот что скажу, Светлана, — остановилась она уже в коридоре. — Не ты ему мать. И если ты думаешь, что можно отгородиться от семьи, как от мух фумитоксом, — сильно ошибаешься. Всё вернётся. И не факт, что в виде прописки.
Дверь хлопнула с таким звуком, как будто это не дверь, а гроб семейной гармонии закрыли навсегда.
Минут пять никто не двигался. Только холодильник тихо гудел, как пенсионер на лавочке — вроде и рядом, но без особого участия.
Игорь молча налил себе воды и, не глядя на жену, произнёс:
— Папа вот так же говорил, перед тем как ушёл. Про «всё вернётся». Ушёл — и не вернулся. Может, она права?
Света опёрлась на стол. Она вдруг поняла, что устала. Не от Марии Степановны. Не от Игоря. От этого постоянного ощущения, что нужно что-то отвоёвывать. Что за стеной не соседи, а вражеский батальон, и ты в тапках, но с флагом.
— Послушай… — она села, мягко, уже без атаки. — Я не против семьи. Но я за границы. За личное пространство. За то, чтобы мы решали, кто будет жить в нашей квартире. Не она. Не Пашка. Мы.
Он кивнул. Потом встал, подошёл, обнял сзади.
— Я… я просто не умею вот так, как вы. Мне всегда казалось, что мама — это правильно. Что если она просит, то нужно делать. А ты… Ты другая. Ты про логику. А я всё ещё в детстве.
— Ну так пора повзрослеть, Игорёк, — слабо усмехнулась Света. — У нас уже ребёнок. И прописка.
