Людмила Ивановна замерла. Алексей снял наушники. Наступила тишина, редкая, как затишье перед ураганом.
— Я переезжаю. Сегодня. Завтра заедет перевозка. И обои, кстати, будут светлые.
Людмила Ивановна открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла.
— Подожди, Кать. Мы же семья… — пробормотал Алексей.
— Вы? Семья? — усмехнулась Екатерина. — Я у вас была как квартирантка без договора. Только убирала и молчала. Всё, Алексей. Сдайте свою мамину квартиру другим девушкам. Может, они тоже захотят переклеить обои. Удачи.
Она ушла в свою комнату. Закрыла дверь. И в первый раз за долгое время — заплакала. От свободы. От силы. От себя новой. Прошло две недели.
Екатерина проснулась в новой квартире, и первое, что её поразило — тишина. Чистая, благородная тишина. Никто не гремел кастрюлями в шесть утра. Никто не зачитывал список «косяков», начиная от немытой кружки до неправильного взгляда на старинные обои.
Здесь всё было иначе.
Квартира бабушки была старой, но с душой. Уютная, двухкомнатная, с балконом и облупленным, но честным паркетом. Здесь пахло не уксусом, а воспоминаниями. Екатерина за два дня сменила замки, вымыла окна, отмыла ванну до состояния «почти санаторий», завела кота с приютским именем Пельмень и впервые сдала реферат вовремя.
И в целом, жизнь стала дышать.
Но на третьей неделе произошло то, чего она ждала. Даже не ждала — предчувствовала.
Зазвонил домофон. В 9 утра. В субботу.
— Кто? — спросила она, ещё в пижаме и с Пельменем на плече.
— Это я, Алексей, — пробормотал голос, в котором не хватало уверенности. — Открой. Мне просто поговорить.
Катя открыла. Любопытство — штука коварная.
Он стоял в джинсах и пуховике, как будто собирался на вокзал, а не «просто поговорить». В руках — пакет из «Пятёрочки» с какой-то банальщиной. Хлеб, молоко, пакет гречки.
— Заходи, — сухо сказала она.
Он прошёл внутрь, осторожно, как кошка по льду. Осмотрелся.
— Уютно, — сказал он, поставив пакет. — Даже как-то… по-домашнему.
— Да, здесь нет одной важной детали. Унижения. Они как-то портят обои, — отозвалась Катя, бросив взгляд на светлые стены.
— Я… — Алексей почесал затылок, — я хотел извиниться. Мама, она, конечно, перегибает. Я это понимаю. Но я ведь был между двух огней.
— Нет, Лёш. Ты был не между двух огней. Ты просто был в кустах, — Екатерина поставила на плиту чайник. — Прятался. Молчал. Делал вид, что не слышишь. А я, между прочим, тоже горло имею. Но ты никогда не вставал за меня. Ни разу.
Он сел на табурет. Пельмень подошёл и сел рядом. Лёша попробовал его погладить, но кот выразительно отодвинулся. Вероятно, чувствовал энергетику пассивной агрессии.
— Ты не знаешь, каково это — жить под давлением, — проговорил Алексей. — С детства. Она же меня растила одна, всё для меня…
— Да знаю я, — перебила Катя. — Только разница в том, что ты — взрослый мужик. А вёл себя как мальчик на детском утреннике. Всё надеялся, что кто-то другой скажет маме «тихо». Только не ты.
Он замолчал. Тишина между ними снова настала. На этот раз — не уютная. Натянутая, как струна.
