На шестой день пришло новое сообщение: «Я тут немножко переставила мебель в гостиной, теперь уютнее. Ваш диван слишком громоздкий, я его на чердак отнесла. Но не переживай, всё аккуратно».
Мила села прямо на пол, потому что ноги вдруг стали ватными. Диван… тот самый, который она выбирала полгода, в кредит, под цвет стен.
— Федь, — сказала она вечером, когда он пришёл, — твоя мама всё переставила в доме. И кого-то пригласила. — Ну и что? — Фёдор говорил спокойно, устало. — Дом большой, пусть делают, что хотят. — «Что хотят»? Это мой дом, Федь! Я его купила. На свои деньги! Он поднял глаза от ноутбука, глянул на неё долго, словно пытался вспомнить, за что вообще любит. — Ты всё время подчёркиваешь — «мой дом, мои деньги». Мы же семья, Мила. Зачем так?
От этих слов её передёрнуло. «Мы же семья» — как будто этим можно оправдать любое вторжение, любую грубость.
Ночью Мила не спала. Она лежала, слушая, как за стеной Фёдор тихо дышит, и думала: когда это началось? Когда из «мы» стало «она и они»? Перед глазами всплывало лицо свекрови — спокойное, как у человека, который уже всё решил.
Она видела, как та сидит на её веранде, пьёт чай, смотрит на сад — и чувствует себя хозяйкой. А Мила — словно гостья в собственной жизни.
Через неделю Мила не выдержала. Позвонила. — Тамара Ивановна, добрый день. Как вы там? — Ах, чудесно, чудесно! — голос свекрови звенел от довольства. — Я даже не хочу возвращаться. Тут душа отдыхает. Мы с Любой всё обустроили, повесили занавески, перекрасили перила — теперь, знаешь, по-домашнему.
Мила замолчала. — Простите, что вы сказали? Перекрасили? — Да, а что такого? Было уныло, я освежила. Цвет теперь — сливочный, тебе понравится.
Мила почувствовала, как внутри поднимается волна — тёплая, тяжёлая, будто расплавленное железо. — Тамара Ивановна, вы не должны ничего менять в моём доме без моего разрешения. — «Моём доме»… — протянула свекровь. — Как некрасиво звучит. Ты же жена моего сына. А значит — мы все в нём живём.
Трубку она положила первой.
После этого Мила ходила по квартире, как чужая. Каждая вещь раздражала — чайник, который Фёдор подарил на день рождения, чашки, что они привезли из путешествия. Всё вдруг стало не нужным, липким, второсортным.
На десятый день Фёдор пришёл с работы раздражённый. — Мама плачет. Говорит, ты на неё накричала. — Я не кричала. Я просто попросила не трогать мою собственность. — Да что ты всё про собственность! — он ударил кулаком по столу. — Ты что, юрист? Дом, вещи — это всё ерунда! Мама просто хочет покоя.
Мила посмотрела на него. Перед ней стоял мужчина, который когда-то казался опорой, а теперь — как будто тень, без воли, без стержня.
— Тогда пусть живёт там, — сказала она тихо. — Только я туда завтра поеду.
На следующий день Мила действительно поехала. Дорога тянулась сквозь мелкий дождь, словно нарочно, чтобы остудить её решимость. Свернув к дому, она увидела на воротах табличку: «Частная собственность. Посторонним вход воспрещён.»
