Марк молча перевел взгляд на Ирину. Она опустила голову, изучая узор на ковре. Она не только пожаловалась матери, но и привела тяжелую артиллерию в лице брата.
— Я слушаю, — сказал Марк, не двигаясь с места.
— Ну, ситуация, в общем-то, ясна, — начал Алексей, склады руки на животе. — Мать хочет отдохнуть. Заслужила, не спорь. А ты, как я понимаю, уперся рогом. Жадность, брат, не самое лучшее качество в мужчине.
— Жадность? — переспросил Марк. Его голос был тихим и ровным. — Ипотека, дети, ремонт машины — это жадность?
— Не упрощай! — властно перебила Людмила Петровна. — Речь о человеческом отношении! Я одна поднимала их, воробьиными ночами работала! А теперь мне и недельки на море нельзя? Это называется — черная неблагодарность!
— Мама, не волнуйся, — тут же вступилась Катя, бросая на Марка злой взгляд. — У него, наверное, просто характер такой… скупой.
Алексей поднял руку, требуя тишины, как опытный ведущий.
— Так, эмоции в сторону. Давай по-деловому. Ты же семьянин, Марк. А в семье все должно быть общее. И радости, и горести, и деньги. Ты что, ставишь свои сиюминутные хотелки выше потребностей старшего поколения?
Марк посмотрел на Ирину.
— Ира, ты тоже так считаешь? Что твоя мать — это твоя горесть, которую я обязан финансировать?
Ирина вздрогнула, но не ответила. Людмила Петровна фыркнула.
— Не виляй! Ира — моя дочь, и она знает, что такое долг. А ты… Ты, я смотрю, в нашей семье чужой. Приживальцем себя ведешь.
Слово «приживалец» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Марк почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Все эти годы он содержал эту семью, платил за все, а теперь он — приживалец.
— Понимаешь, в чем дело, — Алексей снисходительно улыбнулся. — Мы все здесь — родные люди. Кровные. А ты… ты вошел в семью. И должен доказать, что ты свой. Проявить щедрость. Это же мелочь — организовать старушке отпуск.
В этот момент из своей комнаты вышла Лиза. Она испуганно оглядела собравшихся.
— Папа, что происходит?
— Иди в комнату, дочка, — тихо сказал Марк. — Взрослые разговаривают.
— Вот видишь! — воскликнула Людмила Петровна, указывая на Лизу. — Дети все видят! Они запомнят, какой у них жадный отец! Ты что, хочешь, чтобы они тебя презирали?
Марк посмотрел на дочь, потом на Ирину, которая все так же молчала, потом на Алексея с его самодовольной улыбкой. И тут в нем что-то щелкнуло. Он больше не мог этого слушать.
Он сделал шаг вперед. Его лицо стало каменным.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Я все понял.
В комнате воцарилась тишина. Все замерли в ожидании. Они увидели, как он опустил голову, и решили, что это капитуляция. На лице Людмилы Петровны промелькнула победоносная улыбка.
— Я понял, кто здесь чужой, — поднял голову Марк. Его голос прозвучал громко и отчетливо, стальным лезвием разрезая воздух. — И я понял, что в этой квартире есть только один человек, которому не место.
Он обвел взглядом всех собравшихся: тещу, зятя, сестру, и наконец, остановился на Ирине.
— Вам всем здесь не место.
