— Алина, что тут происходит? Опять ты доводишь детей до слез? — ее тон был ледяным. — Я не понимаю, что происходит с твоим воспитанием. Твоя дочь растет эгоисткой, которая не умеет делиться. Это непорядок.
Слово «эгоистка», брошенное в адрес моего ребенка, сработало как красная тряпка на быка. Вся кровь прилила к моему лицу.
— Мое воспитание? — голос мой дрогнул, но я не сдалась. — Моя дочь не эгоистка. Она просто хочет распоряжаться своими вещами в своем же доме! А вы позволяете своим детям ломать ее игрушки, портить наши вещи и называют это «делиться»? Нет, Людмила Петровна. Это не делиться. Это называется беспредел.
В квартире повисла гробовая тишина. Даже Степан перестал реветь. Ольга смотрела на меня с открытым ртом, а на лице свекрови застыло выражение неподдельного шока и обиды. Никто никогда не говорил с ними в таком тоне.
— Ну что ж… — наконец выдохнула Людмила Петровна. — Я вижу, мы здесь лишние. Мы приехали в гости к людям, которые не ценят семейных уз. Ольга, пойдем.
Она развернулась и с гордым видом проследовала в гостиную. Ольга, бросив на меня злобный взгляд, повела притихших детей за собой.
Я стояла в коридоре, дрожа всем телом. Катя обняла меня за ноги и прошептала:
— Мама, ты плачешь? Я провела рукой по щеке и действительно почувствовала влагу.Я не заметила, как слезы сами потекли из глаз.
— Нет, солнышко, все хорошо. Иди в комнату, съешь свое пирожное. Никто у тебя его не отнимет.
Я отвела ее, а сама вернулась на кухню, чтобы прийти в себя. Руки все еще дрожали. Я понимала, что точка невозврата пройдена. Холодная война, длившаяся все эти дни, только что перешла в открытую фазу. И я не знала, что будет дальше.
Наступило затишье. Тяжелое, гнетущее, наполненное невысказанными упреками и ледяными взглядами. После утреннего инцидента с пирожным гости засели в гостиной, демонстративно игнорируя меня. Ольга что-то злобно шептала матери, бросая в мою сторону колкие взгляды. Даже дети вели себя тише обычного, чувствуя напряженную атмосферу.
Я пыталась заниматься обычными делами — перебрала вещи в шкафу, протерла пыль, но руки сами собой опускались. В голове крутилась одна мысль: «Дотерпеть. Осталось всего три дня». Эти три дня казались вечностью.
Катя, напуганная утренней ссорой, тихо играла в углу своей комнаты, изредка поглядывая на меня с немым вопросом. Мне было невыносимо больно от этого взгляда. Я понимала, что должна была защитить ее раньше, что позволила ситуации зайти так далеко.
— Катюш, хочешь, сходим в парк? — предложила я, стараясь говорить как можно более бодро. — Покатаемся на качелях, покормим уточек.
Ее глаза сразу же загорелись.
— Давай! Только мы с тобой?
Мы быстро собрались. Я намеренно не пошла предупреждать «гостей» о наших планах. Пусть хоть ненадолго, но мы вырвемся из этой тюрьмы вежливости. Я лишь бросила короткую фразу, проходя мимо гостиной:
В ответ никто даже не повернулся. Только Людмила Петровна громко вздохнула, давая понять, что ее глубоко оскорбляет такое поведение.
