— Максим! — вдруг взвыла Людмила Петровна, обращаясь к сыну, который как раз в этот момент появился на пороге, вернувшись с работы. Его лицо выражало полное недоумение от царившей в доме атмосферы. — Максим, скажи ей! Ты слышишь, как твоя жена разговаривает с твоей матерью? Она совсем с ума сошла!
Все взгляды устремились на моего мужа. Он стоял, сжимая ручку своего портфеля, и молча смотрел то на меня, сгорбленную и побледневшую, но с твердым взглядом, то на свою разъяренную мать.
Он сделал глубокий вдох. Прошла вечность.
— Мама, — его голос прозвучал устало, но четко. — Алина права. Вы все здесь совершенно сели ей на голову. И мне. Это наш дом. И вы ведете себя в нем неподобающе.
В комнате повисла абсолютная, оглушительная тишина. Казалось, даже дыхание у всех перехватило. Людмила Петровна побледнела еще сильнее, будто ее ударили ножом в спину. Ее опора, ее сын, только что предал ее, перейдя на сторону врага.
Она ничего не сказала. Она просто развернулась и, оттолкнув Максима плечом, молча ушла в гостевую комнату, громко хлопнув дверью.
Война была объявлена официально. И линия фронта теперь проходила прямо через нашу квартиру.
Тот вечер прошел в гробовой тишине, нарушаемой лишь глухими хлопками дверей и приглушенными разговорами за стеной. Мы с Максимом молча поужинали на кухне с Катей. Он не расспрашивал меня, а я не стала вдаваться в подробности. Его поддержки в тот момент было достаточно. Мы понимали друг друга без слов.
На следующее утро я проснулась с железной решимостью. Моя кухня больше не была общественной столовой. Я приготовила завтрак только на нас троих: кашу для Кати, яичницу с кофе для нас с мужем. Аромат еды разнесся по квартире. Вскоре в дверном проеме появилась Ольга. Она молча уставилась на сковороду, потом на нас, с аппетитом завтракающих, и фыркнула.
— Ничего себе гостеприимство. Сами уплетаете, а гости голодные сидят.
— Доброе утро, Ольга, — вежливо, но холодно ответил Максим, не отрываясь от тарелки. — Продукты в холодильнике. Сковородка свободна.
Ольга замерла на секунду, пожирая нас глазами, затем развернулась и ушла. Через минуту из гостевой комнаты донеслись громкие, нарочитые вздохи и возгласы:
— Сергей, вставай, пойдем сами себе яичницу жарить! Хочешь есть — умей вертеться! Нас здесь, видимо, никто кормить не собирается!
Они действительно попытались что-то приготовить. Грохот посуды, доносящийся с кухни, напоминал не кулинарный процесс, а снос здания. Через полчаса они вынесли из кухни несколько черных, подгоревших яичных лепешек и ушли есть в комнату. После их трапезы кухня выглядела так, будто по ней проехался комбайн: крошки, лужицы масла, разбросанная утварь. Я молча зашла, сфотографировала весь этот беспорядок на телефон и принялась убирать. Без возмущения, без комментариев. Просто делала свою работу.
Это выводило их из себя больше любых криков. Их провокации натыкались на глухую, молчаливую стену. Они ждали скандала, слез, оправданий. А получали ледяное спокойствие и железные правила.
