Он будто не сразу понял.
— В смысле… развод? — переспросил он глухо. — Ты серьёзно? Из‑за этого?
— Не «из‑за этого», — терпеливо сказала Лена. — Это не начало, это конец. Конец всему, что копилось годами. Деньги — просто последняя капля. Я не хочу больше жить в доме, где меня не уважают. Не хочу быть «приживалкой» у твоей мамы. Не хочу каждый раз смотреть, как ты прячешь глаза, когда меня оскорбляют. Я устала.
В трубке раздался нервный смешок.
— Да кому ты нужна будешь в свои тридцать пять? — выдохнул он. — Квартира мамина. Ты куда пойдёшь? К родителям своим в деревню? К подружкам по углам?
— Это уже моя проблема, — спокойно ответила Лена. — У меня есть работа, есть сбережения. И да, мои сто пятьдесят тысяч вернулись ко мне. С ними можно начать новую жизнь.
— Это были деньги на отпуск, Лена! — закричал Андрей. — На наш отпуск! Ты сама говорила!
— Передумала, — устало бросила она. — Отпуск подождёт. Сначала — свобода. Потом — море.
Она нажала «отбой», не давая ему договорить, и выключила телефон.
Развод прошёл быстрее, чем Лена ожидала. Дети у них так и не появились — Тамара Петровна долгие годы рассказывала всем, что это «по вине Лены, у неё здоровье слабое», хотя врачи говорили о стрессе и постоянном напряжении. Делить особо было нечего: квартира — мамино наследство, машину Андрей записал на себя ещё до брака. Из мебели Лена забрала только свои вещи, рабочий ноутбук и пару подарков от родителей.
Свекровь кричала на лестничной площадке:
— Воровка! Верни деньги! Это Гена нам дал, а не ты заработала! Ты развалила семью! Счастья тебе не будет!
Андрей пытался то уламывать:
— Давай начнём сначала, я маму уговорю, переедем потом…
То давить на жалость:
— Я без тебя никто, я привык, что ты рядом…
— Никто тебя замуж больше не возьмёт, так и будешь одна в своей конуре сидеть.
Лена молча подписывала бумаги, сдавала ключи, нанимала грузчиков. В тот день, когда она окончательно выехала, в квартире пахло борщом и валидолом. Она положила связку ключей на тумбочку, рядом поставила пустую жестяную коробку из‑под печенья.
Секунд пять смотрела на неё. Потом развернулась и ушла, не закрыв дверь — пусть сами за собой закрывают.
Первые месяцы в съёмной студии были странными. Тихо. Слишком тихо. Никто не хлопал дверьми, не ронял ложки, не включал телевизор на полную громкость. Лена несколько раз ловила себя на том, что вслушивается вечером — вдруг крикнет кто‑нибудь из соседней комнаты: «Лена! Чайник поставь!».
Но постепенно тишина перестала пугать. Стала фоном. Новой нормой.
Она купила себе наконец‑то новое пальто — то самое, которое откладывала покупать два года. Сделала стрижку, записалась к нормальному мастеру, а не к «дешёвой ученице». Через пару месяцев сменила работу: перешла в другую фирму на чуть большую зарплату и с более адекватным графиком. Однажды вечером поймала себя на мысли, что за весь день ни разу не подумала о Тамаре Петровне. И стало как‑то легко.
