— Я прошу тебя по-человечески, Лена, — медленно проговорил он. — Не поднимай лишний раз старые темы. Ни про тот вечер, ни про то, как я тебя «одёргивал», ни про то, что ты виделась со мной с бумагами. Скажи, что ничего не знала. Что жила себе, как жила. Подпишешь показания у адвоката — и живи дальше в своём домике. Только… — он вдруг замялся, — только не начинай говорить, как всё было на самом деле. Иначе… иначе вывернут это так, что мы оба крайние окажемся.
Вот оно. «Лишний раз не поднимать старые темы». Просит. Тот, кто годами считал, что моё место — молчать.
Я смотрела на него. На этого мужчину, с которым когда-то мечтала о детях, о совместной квартире, о «как у людей». Теперь он сидел в моём доме и просил меня о том, что сам не давал мне никогда — о праве голоса. Или, вернее, о праве отказать себе в этом голосе.
— Кирилл, — тихо сказала я. — Знаешь, чего ты до сих пор не понимаешь?
— Чего? — насторожился он.
— Что молчание — это тоже сила. И говорить — это сила. Но выбирать — когда молчать, а когда говорить — это уже власть. Раньше она была у тебя. Сейчас — у меня.
— Ты что, предлагаешь мне… купить твоё молчание?
— Нет, — покачала я головой. — Я предлагаю тебе впервые за долгое время вести себя честно. Хотя бы перед самим собой.
— Честно? В нашей стране честность — прямой билет в нищету. Ты же сама это знаешь.
— Может быть, — согласилась я. — Но именно теперь у меня есть дом, работа и совесть, с которой я хочу жить спокойно. А вот у тебя, кажется, с этим сложнее.
Он резко поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна.
— Что ты хочешь, Лена? — обернулся ко мне. — Деньги? Я сейчас не на коне, но что-то найду. Хочешь — оформим алименты задним числом, хочешь — машину тебе отдам. Только не лезь туда, куда не надо. Не вспоминай при следователе, что ты всё понимала. Скажи, что не знала.
Я впервые за разговор улыбнулась по-настоящему — легко, почти с облегчением.
— Неужели ты думаешь, что весь смысл моей жизни — выпросить у тебя копейку? — спросила я. — Нет, Кирилл. Я ничего у тебя не хочу.
Он заморгал, не ожидая такого ответа.
— Я скажу следователю правду, — продолжила я. — Что ты принес мне договор, сказал, что «всё под контролем», что схема сероватая, но «все так делают». Что я, как дура, подписала, хотя уже тогда понимала, что здесь пахнет уголовщиной. Скажу, что виновата — в слабости. В том, что позволила мужу себе командовать и не встала на своём. Больше я так не сделаю.
На его лице сначала мелькнуло неверие, потом — страх, потом глухая злость.
— Ты хочешь меня посадить, да? — прошипел он. — Вот так решила отомстить за все обиды? Молодец, Лена. Долго копила.
— Я не хочу тебя сажать, — спокойно ответила. — Я хочу жить, не оглядываясь. Ты сам выбрал эти схемы. Сам ходил по грани. Сам решил, что умнее всех. А теперь хочешь, чтобы я в очередной раз села тихо и промолчала. Не выйдет.
Он шагнул ко мне ближе, голос стал резким:
— Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Если я пойду ко дну, тебя тоже потащат. И твой домик этот не спасёт.
