— Лена, чего ты опять нос повесила? — голос свекрови заставил меня вздрогнуть.
Она зашла на кухню так, будто всегда имела на это полное право. Впрочем, имела — квартира-то её. А я здесь — приложение к сыну.
— Всё нормально, Нина Алексеевна, — выдавила я.
— Не нравится — скажи. А вот эти твои молчаливые обиды… Кирилл у меня парень прямой, не любит вот этого, бабского.
«Прямой», — эхом отозвалось у меня в голове. Прямой, словно палка, которой удобно подталкивать меня в нужную сторону.
— Да всё в порядке, правда, — повторила я и машинально поправила фартук.
— Ну и замечательно, — удовлетворённо кивнула она. — А то, знаешь, у нас в роду баб неконфликтных не водилось. А ты всё молчишь да молчишь.
Я вдруг услышала в её словах иронию. Как будто она утверждала прямо противоположное. Я не ответила. Просто налила чай в массивный, тяжёлый, как всё в этом доме, чайник.
Праздник закончился ближе к полуночи. Гости разъехались, свекровь ушла «отдыхать, потому что возраст всё-таки», а мы с Кириллом собирали со стола. Вернее, я собирала, он лениво листал телефон, сидя на диване.
— Ты чего весь вечер морду кирпичом делала? — не отрываясь от экрана, спросил он.
Я остановилась с тарелками в руках.
— Мне было неприятно, когда ты меня одёрнул при всех.
— Ой, началось, — закатил он глаза. — Лена, ты делаешь из мухи слона. Никто там не умер от твоих чувств.
— Но мне было неприятно, — повторила я упрямо, впервые за весь вечер ощущая, что должна хотя бы это произнести.
Он поднял на меня взгляд — усталый, раздражённый.
— Тебя вообще слишком много стало в последнее время, — сказал он сухо. — Раньше ты была нормальной: тихой, спокойной. А сейчас всё лезешь куда-то: советы даёшь, мнения высказываешь. Я не для этого женился, чтобы мне дома лекции читали.
— То есть я должна просто сидеть и молчать? — спросила я.
— А что, сложно? — усмехнулся он. — Работу свою делаешь неплохо, по дому не придерёшься. Вот и занимайся этим. А разговоры оставь тем, кому есть что сказать.
Эта фраза ударила сильнее, чем его «сиди тихо». Потому что в ней был не грубый окрик, а тщательно отмеренное презрение.
Ночью я долго не могла уснуть. Кирилл захрапел через пять минут после того, как выключил свет, уткнувшись в подушку лицом. А я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, слыша собственное сердце, стучащее где-то в горле.
Мы прожили в браке пять лет. Из них четыре я думала, что всё у нас «как у всех»: муж работает, я веду дом, экономлю, подстраиваюсь, сглаживаю углы, перевожу его резкость в шутку. Обижаться — рот не тот. Возвращаться — некуда. Свои родители жили в другом городе, в съёмной однушке, здоровья у них уже не хватало на то, чтобы кому-то ещё помогать. Да и «что люди скажут» — эта фраза стояла перед глазами, как запрещающий знак.
Но той ночью внутри меня что-то щёлкнуло. Не громко. Не драматично. Просто как будто маленький тумблер в щитке перевели из режима «терпеть» в режим «смотреть».
