— Мы можем съехать туда, — тихо сказала я. — В этот дом. Снять отдельное жильё в городе мы не можем, а тут — своя крыша над головой.
— В эту дыру? С ума сошла.
А осенью, когда ремонт был полностью закончен, когда в доме пахло свежей краской и корицей — я испекла пирог в новой духовке просто так, ради ощущения дома, — Кирилл собрал вещи и ушёл. Без скандала, без разбитой посуды. Просто сказал:
— Я так жить не буду. Делай, что хочешь. Раз ты у нас теперь самостоятельная.
Свекровь звонила два дня подряд, кричала в трубку, что я «разрушила сыну жизнь», что «никакая тёткина халупа не стоит семьи». Я молчала, слушала. А потом поехала в тот самый дом. Открыла дверь своим ключом. Сняла пальто, повесила на вешалку. И впервые в жизни ощутила не одиночество, а свободу.
Прошло ещё несколько месяцев. Я перевезла туда часть вещей, обустроила комнату под кабинет, поставила маленький письменный стол. Осталась жить на два дома: в городе — работа, в посёлке — выходные и тишина. С Кириллом мы виделись всё реже. Развод оформили почти без споров: общих детей у нас так и не было — на это у него вечно «не было времени».
— Потом, — говорил он, — сейчас не до этого.
А значит, когда через год он переступил порог МОЕГО дома, он переступил его как гость. Не как хозяин. Не как муж. Как приглашённый человек, которому можно показать, куда повесить куртку, а куда — нет.
Повод был, казалось бы, безобидный: новоселье. Я всё-таки решилась переехать окончательно, перевезла вещи, и родители условили меня «отметить событие по-человечески».
— Ты Кирилла позовёшь? — осторожно спросила мама. — Всё-таки столько лет вместе прожили…
— Пусть приходит, — неожиданно для себя самой ответила я. — Это и его история тоже. Только теперь — с другой стороны.
Я позвала его не ради примирения. И не ради мести. Мне просто хотелось, чтобы он увидел: я не пропала. Не «променяла семью на дом в деревне», как говорили они с матерью. А выстроила свою жизнь — без них.
Пришли родители, Наташка с мужем, пара коллег с работы. Последним, как это водится, явился Кирилл. В дорогом пальто, с уверенной походкой. В руках — огромный букет и коробка конфет.
— Ну здравствуй, хозяйка, — протянул он, оглядываясь по сторонам. — Надо же, обжилась.
В его голосе сквозила та самая знакомая ирония, но теперь она уже не ранила. Как-то сама собой отразилась от стен, как мячик.
— Заходи, — спокойно сказала я.
Мы сидели за столом в большой комнате — бывшей гостиной тёти Веры, теперь залитой тёплым светом лампы и украшенной моими скромными, но выстраданными мелочами: вазой, которую я купила на первую зарплату, фотографией родителей на полке, вышитой салфеткой, которую мне подарила коллега.
— Ленка, у тебя тут как в журнале, — восхищалась Наташка. — Я тебя не узнаю. Всё сама?
Кирилл всё это время молчал, вертел в руках бокал, внимательно вслушиваясь в разговор. Я видела, как у него дёргается скула, когда кто-то в мой адрес говорил: «молодец», «сама», «смогла».
