— У вас талант, — как-то сказал он. — Если надоест у нас, можете смело идти в аудиторские компании. Там за такие головы хорошо платят.
— Мне бы пока долги отдать.
— Долги? — переспросил он.
Я замялась. Не привыкла говорить о личном с посторонними. Но директор всегда относился ко мне по-человечески, без этого снисходительного тона, который так любили Кирилл с матерью.
— Мы живём в квартире свекрови, — ответила неопределённо. — Я хочу накопить на что-то своё. Хоть на первый взнос.
Он кивнул, не задавая лишних вопросов. Тогда я впервые подумала, что не все мужчины, оказывается, как мой муж.
Тем временем наши с Кириллом отношения скатывались в какую-то холодную, формальную вежливость. Ссоры участились. Его раздражало, что я стала реже «проглатывать» обидные слова. Меня — что он даже не пытался услышать.
— Ты изменилась, — говорил он всё чаще. — Стала колючей какой-то. Раньше была мягкая, податливая. А сейчас…
— А сейчас научилась говорить «нет», — отвечала я.
— Молодец, — усмехался он. — Только не перепутай в очередной раз, где твои права заканчиваются, а где мой дом начинается.
Слово «мой» он любил. «Моя мама», «моя квартира», «мои правила». Я всё чаще ловила себя на том, что представляю — каково это: проснуться утром и знать, что хотя бы стены вокруг принадлежат мне.
Ответ пришёл неожиданно. В виде смерти.
Тётя Вера, мамина двоюродная сестра, жила в небольшом посёлке в трёх часах езды от города. Детей у неё не было, муж умер давно, и она тихо доживала свой век в стареньком, но крепком домике с садом. Мы с родителями иногда помогали ей деньгами, звонили на праздники, пару раз я к ней ездила летом, когда ещё училась в институте.
Весной пришла новость, что тёти не стало. Сердце. Мама уехала на похороны одна — я не смогла вырваться с работы, была отчётная неделя. Вернулась через три дня усталая, серая, с какими-то новыми морщинами у глаз. И бледно сказала:
— Лена… Тётя Вера дом на тебя переписала.
Кирилл, который в этот момент ел суп, едва не подавился.
— В смысле, на неё? — вскинулся он. — А мы-то тут при чём?
— При том, что она завещание ещё три года назад оформила, — устало ответила мама. — Сказала, Лена единственная молодая, толковая, может, в жизни это пригодится. Мы с отцом старые уже, нам куда.
У Кирилла в глазах зажглись жадные искорки. Я узнала этот взгляд — такой был у него, когда он считал чужие деньги.
— Дом, говоришь… А в каком он состоянии?
— Жить можно, — ответила мама. — Надо, конечно, где-то покрасить, где-то пол подремонтировать… Но в целом — крепкий. И участок хороший.
В тот вечер Кирилл был неожиданно ласков. Обнимал меня, спрашивал о тёте Вере, вспоминал, как «мы же к ней ездили, помнишь?», хотя на самом деле не было его с нами ни разу.
— Слушай, — сказал он позже, когда мы уже легли спать. — Что думаешь с этим домом делать?
— Не знаю, — честно ответила я. — Ещё толком не осознала.
