Муж выключал воду так, будто платил за каждый лишний миллилитр из собственной крови.
Сначала открывал кран тонкой, нервной струйкой, смачивал ладони, тут же перекрывал вентиль, словно душил собственный кран, и только после этого брался за мыло. Ни один обмылок в этом доме не имел права на смерть: исхудавшие, скользкие остатки Семён прилеплял к новым кускам, создавая серые, уродливые слоёные пироги, к которым хотелось прикасаться только в перчатках. Марина стояла в дверях ванной и смотрела на этот ритуал, знакомый до зубного скрежета.
Тридцать два года брака. Тридцать два года одного и того же звука: щёлк — шурх-шурх — щёлк.
Когда-то этот звук означал спасение. В девяностые такая бережливость действительно держала их на плаву. Вместо фразы «я тебя люблю» Семён приносил домой сетку картошки и пачку гречки «с завода». Пара выживала на его экономии и Марининой приспособляемости: считали каждую копейку, штопали детские колготки до прозрачности, покупали сапоги «на два размера больше — доносит».
