Покрывало молчало. Деньги тоже. Марина собрала купюры аккуратно, по номиналам, уложила в кошелёк, сверху положила паспорт. В турагентстве она выглядела не как туристка, а как человек, который пришёл подписать приговор. Лицо бледное, руки сжатые, глаза — темные, но при этом очень живые. — Мне нужен вылет завтра, — сказала она. — Один человек. Куда угодно, где есть море, нормальный отель и не слишком много детей. Менеджер подняла голову, быстро оценила её взглядом — и поняла всё. — Есть Кипр, Лимасол, четыре звезды, завтра в 7:20. И есть ОАЭ, Шарджа, пять звёзд, но там доплата приличная. Марина даже не вздохнула. — Кипр. Четыре звезды. Завтрашний рейс. На одного. Комиссия, страховка, трансфер. Цифры в чеке у приличной женщины с вечной экономией должны были бы вызвать сердечный приступ. У Марины — вызвали странное облегчение, почти физическое: как будто сорвали тугую резинку, которая долгие годы перетягивала грудь. Вечер она провела молча и методично. Открыла шкаф — и стала вытаскивать оттуда не одежду, а версии себя, которые давно отдала в архив. Белый сарафан, в котором когда-то ездили с подругами на море. Купальник «ещё ничего, в нём можно людям показаться». Лёгкие брюки. Пара приличных маек.
Небольшой чемодан наполнялся тем, что Семён называл «ерундой», а нормальные люди — вещами для отдыха. На кухне, под лампой, она положила листок бумаги. Переписывала его трижды, пока не получился короткий, жёсткий вариант: «Сёма.
Ты говорил, что мне пора вязать носки и сидеть дома.
Поехала вязать — туда, где +26 и море.
В супе в холодильнике срок годности истечёт раньше, чем ты перестанешь считать мои ложки сахара.
Марина». Придавила бумажку сахарницей.
Выключила в квартире всё, что так любил выключать он. И легла на три часа — не спать, а дождаться будильника. Аэропорт жил ночной жизнью: кофе, чемоданы, дети, крики, объявления. Марина стояла в очереди на регистрацию, держась за ручку чемодана. Вокруг — чужие истории, чужие семьи, чьи-то отпуска. Её жизнь с Семёном казалась чем-то неправдоподобным на фоне этих людей, одетых в удобное, а не в «сколько прослужит». Она несколько раз ловила себя на панической мысли: «Развернуться. Ещё не поздно. Вернуться домой, пока никто ничего не понял…»
Но самолет объявили. Таможня проверила паспорт. Посадка началась. Марина села у иллюминатора. Когда самолёт оторвался от полосы, она впервые за много лет не вцепилась в подлокотник, молясь про себя, а вдохнула так глубоко, словно впервые за тридцать лет ей разрешили дышать полной грудью. Под крылом остался город, где её давно уже записали в разряд «пенсионерок при живом муже». Там остались батареи, к которым Семён подходил с градусником; кран, который страдал без его контроля; и шкаф, набитый вещами, в которых она давно не чувствовала себя собой. Впереди — море. И тишина. И возможность прожить хотя бы неделю не под взглядом домашнего контролёра. Кипр встретил влажным, тёплым воздухом и бесстыже голубым небом.
