Пальто — восьмой сезон, пуговицы менялись, воротник немного подшивали, чтобы не так бросалась в глаза лысина ткани. — Сёма, — тихо сказала она, — через неделю мне пятьдесят шесть. Он не отвёл глаз от чека. — И что? — Юбилей. Не круглый, но свой. Я не хочу встречать его под твоей пароизоляцией и самогоном. Я хочу… нормальный праздник. — Мы же договорились! — раздражение вспыхнуло тут же. — Салаты, селёдка под шубой, твоя подруга Рая с мужем, мой Шурик. Я самогон на журавлиных почках настойл — сказка будет, а не стол. Зачем деньги палить? Марина смотрела ему в лоб. — Я хочу в ресторан. И хочу платье. Красное. То, которое на витрине на Советской. В доме стало тихо.
Семён медленно поднял голову. Его лицо перегруппировалось: сначала растерянность, потом шок, затем — почти ужас. — Платье? За девять тысяч? Ты с ума сошла, Марина? У тебя шкаф ломится! Вон, зелёное в цветочек нормально ещё. В синем, в котором ты на коллегии у директора была, вообще как человек выглядела. — Синему пять лет, — спокойно ответила Марина. — Я в нём дышать не могу. Я хочу платье, в котором буду чувствовать себя женщиной, а не батоном в сеточке. Он усмехнулся. Криво, мерзко, с прищуром. — Женщиной… Марин, ну ты загнула. Тебе сколько? Пятьдесят шесть? Ты себя в зеркало видела? Морщины, шея, вены на ногах… Какое тебе уже «ух»? Кто на тебя смотреть-то будет? Официант? Молодые девки в TikTok гуляют, а ты собралась «выход устроить»? Фраза ударила ровно туда, куда целилась. На кухне снова загудел старый холодильник — как старый знакомый, который всё слышит, но молчит. Звук лампочки под потолком, тихое тиканье часов, шум машин за окном — всё слилось в гул. — Значит, старая, да? — Марина не подняла голос, но слова звучали жёстко. — Не старая, — Семён сделал вид, что смягчается, — а в возрасте. Женщина в годах. Бабушка. Твоё — пирожки, уют, носки вязать внукам. А платьица, рестораны — это всё от дурости. Всё, разговор закончен, денег на ерунду не дам. У нас крыша на даче гуляет, вот куда деньги пойдут. Он встал, по пути щёлкнул выключателем — как наказание: сиди в темноте, думай о своём празднике. Свет ушёл, оставив её в густом, липком полумраке. Внутри, под грудиной, нечто шевельнулось. Не обида — она давно уже привыкла к его словам. Не жалость к себе — её тоже выжали годами. Там, в глубине, зажглась маленькая, плотная точка злости. Холодной, чистой, осмысленной. Три дня дом жил по привычному графику: закупки «по акциям», телевизор, ворчание.
