Или просто забыл, как обычно, «потому что нечего тут воровать»? Марина повернула ключ, толкнула дверь и на секунду остановилась на пороге. Запах вонзился первым — тяжёлый, несвежий. Смесь табака, дешёвой тушёнки, старого жира и чего-то кислого. В прихожей валялись ботинки, один — носком в сторону стены, второй — посреди прохода. Куртка — наброшена на вешалку мимо плечиков, шарф лежал на полу. Она прошла на кухню — и увидела то, чего, по сути, давно ожидала. Но всё равно удивилась. Семён сидел за столом в темноте. Лампочка над плитой не горела. Свет из окна — грязный, уличный — чуть подсвечивал его лицо. Не брит, осунулся, под глазами — тёмные круги. Перед ним — пустая тарелка и пепельница, в которой лежало больше окурков, чем он обычно позволял себе за неделю. — Вернулась… — голос прозвучал хрипло, словно давно им не пользовались. Марина молча щёлкнула выключателем. Свет полоснул по кухне, обнажив весь «хозяйственный порядок» Семёна.
Гора немытой посуды, засохшая каша в кастрюле, раскрытая банка консервов, початый батон, превращённый в камень. На столе валялись какие-то бумажки, чеки, записи ручкой в клеточку: он, судя по каракулю, пытался считать что-то и сам в этом утонул. Она сняла шарф, аккуратно повесила пальто. Вышла из тапочек. В этой квартире каждое её движение всегда было немедленно оценено: «зачем», «почему», «а сколько это стоило». Сейчас — тишина. — Ты… где была? — спросил Семён, глядя на неё так, будто перед ним не жена, а призрак. Марина прислонила чемодан к стене. — В отпуске, — спокойно ответила она. — На море. Семён дернулся, попытался сесть ровнее. — Я думал… ты в санаторий какой-то поехала. Тут. Рядом. А потом Галя из бухгалтерии сказала, что видела фото. Море… шезлонги… Этот… коктейль в руке. Смеху, говорит, было! Ты что, в Турции была? — На Кипре, — уточнила Марина. — Две недели. Покупалась. Поспала. Платье купила. Она говорила сухо, почти отчётливо, не пряча и не оправдываясь. Семён сглотнул. — На что? — спросил он. И это «на что» было не про страну, не про отпуск. Оно было про деньги, про его священную «кубышку». Марина села напротив. — На свои. Те, которых у меня «нет». Он замолчал. Взгляд забегал. Секунды тянулись, как жвачка. Потом голос всё-таки прорезался: — Это… предательство, Марин. Мы же… всегда вместе всё решали. Бюджет — общий. А ты… ты взяла и спустила сотни тысяч на… песок и воду. У нас крыша течёт! Марина вдруг усмехнулась. Не зло, не истерично — устало. — Сёма, у нас давно течёт не крыша. У нас давно течёт уважение.
Ты тридцать лет считаешь мои ложки сахара. Моё масло на сковородке. Мои сливки. Мои килограммы. Мои года. Мою нужность.
На всё у тебя был лимит.
