Тогда его жёсткий контроль казался опорой. «С Семёном не пропадёшь», — говорили подруги. И не пропали. Выкарабкались. Дослужились, достроили, выплатили. Страна поменялась. Цены, зарплаты, форматы магазинов. Не поменялся только Семён. Вместо того чтобы выдохнуть, он словно ещё сильнее вцепился в собственный кошелёк. Страх бедности не ушёл — он осел в костях, пустил корни в мозгу, и из бывшего «хозяйственного мужика» вырос домашний надзиратель за каждой лампочкой. — Марин! — его голос, дребезжащий от возмущения, раздался из кухни. — Иди-ка сюда на минутку! «Минутка» означала разбор полётов. Марина вздохнула, поправила заколотые на макушке волосы (седины уже не спрячешь никакой краской) и пошла на кухню. На столе — чек из супермаркета, распластанный, как протокол допроса. Над ним, с карандашом в руках, склонился Семён. Лицо у него было трагическое, как у человека, который только что открыл государственную измену в собственной семье. — Ты купила сливки… двадцатипроцентные, — произнёс он, выискивая глазами нужную строку. — Не пятнашку, а двадцатку. Объясни. Марина опёрлась на спинку стула. — Хотела сделать гратен. С картошкой. Там с пятнашкой всё сворачивается. Да и загуститель стоит денег, то на то и… — Не выходит! — Семён ткнул карандашом в чек. — Переплата — тринадцать рублей двадцать. В неделю так три раза — уже сорок. В месяц — сто шестьдесят. В год — почти две тысячи. На эти деньги можно было купить пол-пачки пароизоляции на дачу. Пароизоляция. Рубероид. Саморезы. Все его вычисления заканчивались стройматериалами, которые оседали в сарае мёртвым грузом, как памятники его победам над женскими «капризами». Перед Мариной сидел уже не тот весёлый техник с чёрными вьющимися волосами, которого она когда-то выбрала на заводском вечере. Перед ней — сутулый, жёсткий, в майке с вытянутым воротом «для дома сойдёт». Глаза, когда-то живые, теперь смотрели на мир, как на вечно дырявый бюджет. — Я не хочу пароизоляцию, Сёма, — спокойно ответила Марина. — Я хочу картошку с нормальным соусом. И немного тишины. Я тоже зарабатываю, кстати. — Зарабатывает она… — фыркнул Семён. — Кем ты там у себя числишься? Методист в детском центре? Копейки! Если бы я не держал руку на пульсе, ты бы уже всю зарплату слила в эти свои «сливочки». Смотри на Пахомовых. Жировали, по кафе шлялись, а теперь — кредиты, долги. А у нас — кубышка. Кубышка — его священная корова. Его бог. Марина раньше терпела это слово, как терпят сквозняк. Теперь оно резало слух. Годы складывания в «кубышку» превратились в постоянную экономию на себе. Семь лет — без моря.
«На даче воздух лучше».
Кино — дома, с пиратским звуком: «Зачем платить, если можно скачать?».
