Андрей отступил на шаг, его плечи поникли. Он всегда был таким — мягким, уступчивым, тем, кто предпочитал избегать конфликтов, как ребенок, прячущийся от грозы. Ирина любила его за это: за то, как он мог часами слушать ее рассказы о работе, за то, как нежно гладил ее по волосам по утрам, шепча «все будет хорошо». Но сейчас эта мягкость казалась ей предательством. Как он мог? После всех их разговоров о границах, о том, что брак — это партнерство, а не чья-то воля над чужой.
— Ира, пожалуйста, пойми… — он оглянулся на кухню, откуда доносились приглушенные звуки: звяканье посуды, тихое мычание радио. Тамара Петровна, видимо, решила дать им пространство, но ее присутствие ощущалось везде — в запахе свежей выпечки, в идеально выглаженных шторах, которые Ирина терпеть не могла, потому что они казались ей слишком вычурными. — Мама в отчаянии была. Соседи эти… Вода по стенам текла, все обои ободраны, мебель в плесени. Куда ей? К сестре? Та сама в двушке с семьей ютится. А ко мне… ко мне в студию? Там же кровать на кухне, и шум от улицы весь день. Я подумал: здесь просторно, уютно, и ты в командировке. Всего на время, пока ремонт сделают.
Ирина рассмеялась — коротко, горько, без тени веселья. Смех этот повис в воздухе, как дым от сигареты, которую она не курила уже пять лет, бросив ради него, ради их планов на ребенка, которого пока не было, но который маячил где-то в будущем, как обещание счастья. Она прошла мимо Андрея в гостиную, ее каблуки стучали по паркету — тому самому, что она выбирала с подругой Светой в гипермаркете, целыми выходными измеряя образцы ногой, чтобы не скрипел. Села на диван, поджав ноги, и уставилась в окно. За стеклом Москва вечерела: огни фар на Тверской, силуэты людей, спешащих домой. Домой. А ее дом…
— Ты подумал, — повторила она медленно, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус. — О ней подумал. О ее ремонте, о ее чемодане, о ее пироге. А обо мне? О том, что я возвращаюсь в свой дом, уставшая, как собака, после двух недель в поездах и отелях? О том, что это не просто квартира, Андрей? Это мое пространство. Мое убежище. Здесь каждая полка — моя история. Книги на этажерке — те, что я читала в институте, когда ты еще с гитарой по подвалам бегал. Картина над кроватью — подарок от родителей на день рождения, когда они еще были живы. А теперь… Теперь здесь ее тапочки в коридоре, ее крем на тумбочке в ванной. Ты даже не оставил мне ни записки!
Андрей подошел, опустился на корточки перед ней, пытаясь поймать ее взгляд. Его руки — теплые, знакомые — легли на ее колени, но Ирина инстинктивно отстранилась. Не сейчас. Не с этим комом в горле, который душил ее, как невидимая петля.
