Слова повисли между ними, тяжелые, как свинец. Андрей побледнел, его руки соскользнули с ее плеч. В этот момент из кухни вышла Тамара Петровна — тихо, на цыпочках, с подносом в руках. На подносе — чашки с чаем, тарелка с пирогом, сахарница. Она улыбнулась, но улыбка вышла вымученной, как маска на балу.
— Дети, не ссорьтесь из-за меня, — произнесла она мягко, ставя поднос на журнальный столик. Голос ее был теплым, как вязаный плед, который она связала для Ирины на прошлый Новый год — с узором из ромбов, слишком сложным для такой простой вещи. — Ирочка, садись. Я все слышала, прости. Андрей прав: всего на время. Ремонт затянулся, эти соседи… Воды по колено было, представляешь? Но я не мешаюсь, обещаю. Комната твоя пустует, я в гостиной на раскладушке. А готовить буду — ты же устала с дороги.
Ирина посмотрела на нее — по-настоящему, впервые за этот вечер. Тамара Петровна была женщиной лет шестидесяти, с седеющими волосами, собранными в аккуратный пучок, и глазами, такими же, как у Андрея: карими, глубокими, полными невысказанной грусти. На ней был фартук — тот, что Ирина купила в Икеа, с забавными фруктами, — и она выглядела… домашней. Слишком домашней. Как будто всегда здесь жила. И это пугало Ирину больше всего: эта легкость, с которой чужой человек вписывался в ее мир, перекраивая его под себя.
— Тамара Петровна, — начала Ирина, стараясь говорить ровно, хотя внутри все кипело. — Я ценю вашу заботу. Правда. Но это… это не гостья и хозяева. Это мой дом. Я не готова делить его вот так, внезапно. Может, вы с Андреем снимете что-то временное? Неделя, две — пока ремонт. Я помогу деньгами, если нужно.
Свекровь замерла, ее руки, только что разливавшие чай, дрогнули. Чашка звякнула о блюдце — тихо, но отчетливо, как первый треск льда на реке весной. Андрей шагнул вперед, его лицо напряглось.
— Ира, это перебор, — сказал он, и в голосе мелькнула обида — первая за вечер. — Мама не чужая. Она семья. А семья — это не про деньги и аренду. Это про поддержку. Ты же сама говорила: «Мы вместе против мира». А теперь…
— А теперь мир вторгся в мою спальню, — оборвала она, и голос ее окреп. — Твоя мама — замечательный человек, Андрей. Но она не имеет права здесь обустраиваться без моего согласия. И ты — тем более. По какому праву? Ты не собственник. Ты… гость в моем доме. И если ты не понимаешь разницы…
Она не договорила. Слишком больно было произносить это вслух. Андрей смотрел на нее, как на незнакомку, а Тамара Петровна опустилась в кресло, ее плечи поникли. Тишина в комнате стала густой, как туман над Москвой-рекой осенью, и Ирина почувствовала первый укол вины. Может, она слишком резко? Может, правда — всего две недели? Но нет. Границы — это не стены, которые можно снести по первому зову сердца. Это основа. Без них рушится все.
