Вечер тянулся мучительно медленно. Они пили чай молча — Ирина ковыряла пирог вилкой, не чувствуя вкуса, Андрей уставился в телефон, а Тамара Петровна пыталась поддерживать разговор: о погоде в Питере, о клиентах Ирины, о том, как она, Тамара, всегда мечтала о такой квартире — светлой, с видом на сад. Ирина отвечала односложно, кивая, но внутри ее мысли кружили вихрем. Она вспоминала, как они с Андреем встречались: первые свидания в парке Горького, где он читал ей стихи Пушкина под старым дубом, пикники на Воробьевых горах с вином и сыром из ближайшего супермаркета. Тогда казалось: это навсегда. А теперь — этот разлом, как трещина в фарфоре, которую не заделать.
Наконец, Тамара Петровна встала, пожелала спокойной ночи и ушла в гостиную — туда, где теперь стояла ее раскладушка, укрытая покрывалом с цветочным узором. Дверь закрылась тихо, но Ирина услышала, как свекровь вздохнула за стенкой — глубоко, устало. Андрей и Ирина остались одни. Он подошел к ней, сел рядом на диван, взял за руку.
— Давай поговорим по-настоящему, — сказал он тихо. — Без мамы. Я вижу, ты злишься, и имеешь право. Но… это же временно. Две недели — и все. Помоги мне, Ира. Ради нас.
Она посмотрела на него — на этого мужчину, которого любила, несмотря на все. Его волосы растрепались, глаза умоляли. И в тот миг она почти сдалась. Почти. Но потом вспомнила: свой первый день в этой квартире. Она одна, с кучей коробок, красит стены в нежно-голубой цвет, напевает под радио. Свобода. Независимость. То, за что боролась с детства, после развода родителей, когда мама тянула все на себе, а отец появлялся раз в год с пустыми обещаниями.
— Ради нас, — повторила она, выдергивая руку. — А что «мы», Андрей? Ты решил за меня. Опять. Как с той машиной, помнишь? Ты взял кредит на «крутой внедорожник», не спросив, хотя я говорила: давай сначала погасим ипотеку. И теперь это. Когда ты научишься спрашивать?
Он вздохнул, потер виски.
— Я учусь. Каждый день. Но мама… она сломалась, Ира. Когда отец ушел, она не плакала при мне. Никогда. А вчера — рыдала в голос. Я не смог иначе.
Ирина встала, прошла к спальне — своей спальне, где постель была аккуратно заправлена, но на тумбочке стоял флакон с кремом Тамары Петровны. Чужой. Она взяла его, повертела в руках — простой, аптечный, пахнущий ромашкой. Символ. Вторжения.
— Хорошо, — сказала она, возвращаясь в гостиную. Голос ее был ровным, но внутри бушевала буря. — Давай так: завтра утром она уезжает. Снимаете гостиницу или едем к твоей сестре — разберетесь. А мы… мы поговорим. О нас. О том, что значит «вместе».
Андрей вскочил, его лицо исказилось.
— Ира, нет! Это жестоко. Мама больна почти — давление скачет от стресса. Врач сказал: покой нужен. А гостиница… это деньги, которых нет. Пожалуйста…
Она покачала головой, чувствуя, как слезы жгут глаза.
— Жестоко — это то, что ты сделал. Без меня. Теперь твой выбор: либо она уходит, либо… либо ты с ней. Потому что в этом доме — моем доме — места для такого самоуправства нет.
