День прошел в суете. Андрей упаковал вещи матери — аккуратно, с любовью, складывая платья в чемодан, который Ирина не видела раньше: старый, потертый, с наклейками от каких-то курортов. Тамара Петровна болтала о пустяках, пытаясь разрядить атмосферу: о погоде, о ценах на продукты, о том, как в ее время квартиры делили по-другому. Ирина слушала вполуха, помогая с мелочью, но мысли ее были далеко. Она позвонила Свете — подруге, с которой делилась всем с института.
— Слушай, Свет, — сказала она, выйдя на балкон, где дождь моросил по перилам. — Андрей маму в квартиру поселил. Без спроса. Я чуть не взорвалась.
Света ахнула в трубку — громко, как всегда.
— Блин, Ир, это же классика! Мой Витька тоже с родней не справляется. А ты как? Выгнала?
— Почти. Компромисс нашли — дача сестры. Но… страшно, Свет. А если это сигнал? Что он меня не уважает?
Подруга помолчала, только шум кофеварки на фоне.
— Сигнал — да. Но и шанс. Поговорите. Начистоту. Ты же его любишь?
Любит. Это слово эхом отозвалось в душе. Да, любит. За его доброту, за смех по утрам, за то, как он смотрит на нее, будто она — единственная в мире. Но любовь — не слепота. Она требует границ.
К вечеру Андрей увез мать. Ирина стояла у окна, глядя, как их машина — серебристый седан, купленный в кредит, — сворачивает за угол. Облегчение пришло волной, но и пустота: дом снова был ее, но трещина в отношениях ощущалась острее. Она налила вина — красного, из той бутылки, что они открыли на Новый год, — и села на диван. Тишина звенела в ушах.
Андрей вернулся поздно — мокрый от дождя, с усталой улыбкой.
— Все улажено, — сказал он, снимая куртку. — Мама в восторге от дачи. Сад, река рядом… Сказала: «Спасибо, сын. И прости Иру, если обидела».
Ирина встала, подошла к нему, обняла — крепко, вдыхая запах дождя и его кожи.
— Не за что извиняться. Главное — впредь вместе решать.
Они поужинали — паста из холодильника, которую она разогрела, — и легли рано. В постели, в темноте, он прижался к ней, шепча: «Я люблю тебя. Не хочу терять». Она ответила тем же, но сон пришел тревожный, с образами: чемоданы в коридоре, чужие тапочки, лица соседей за дверью.
Прошла неделя. Жизнь вошла в колею: работа, вечера вдвоем, прогулки по городу под зонтом. Андрей был внимателен — цветы на столе, массаж плеч после тяжелого дня. Казалось, шторм миновал. Но Ирина чувствовала: под поверхностью что-то тлеет. Звонки от Тамары Петровны стали чаще — «Сынок, как вы там? Ирочка не сердится?» — и Андрей отвечал часами, с виноватой улыбкой.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, Ирина зашла в кафе неподалеку — то самое, где они с Андреем отмечали помолвку. Заказала латте, села у окна. Телефон зазвонил — Света.
— Ну как, миришься? — спросила подруга с лукавой ноткой.
— Стараемся, — ответила Ирина, помешивая сахар. — Но… вчера он опять о маме. «Она там одна, скучает». Я сказала: «Пусть едет в санаторий». А он: «Дорого». И все.
— Классика. Маменькин сынок. Но твой — не худший. Главное, границы ставь. Иначе…
