— Я виноват, — прошептал он, и в его глазах блеснули слезы — настоящие, те, что всегда ее разоружали. — Правда виноват. Хотел сказать, но… время не было. Звонок из больницы, потом документы на ремонт, мама плакала в трубку. Я паниковал, Ира. Решил: разберемся, когда вернешься. Ты же всегда говоришь: «Мы команда». Я подумал, это и есть команда — помочь семье.
Семье. Это слово эхом отозвалось в ее голове, как далекий гром. Семья. Для него — это мама, сестра, двоюродные тети, все те, кто звонит по вечерам с жалобами и просьбами. Для нее — это они вдвоем. Пока. Она вспомнила их свадьбу: скромную, в узком кругу, в кафе на набережной, где шампанское лилось рекой, а он шептал: «Ты — мой дом, Ира. Куда бы мы ни пошли». А теперь этот дом — ее квартира — стал для него чем-то вроде временной стоянки для родственников. Она встала резко, прошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, на улице, пара под руку шла под фонарем, смеясь чему-то своему. Как же просто это выглядит со стороны.
— Команда, — эхом отозвалась она, не оборачиваясь. — А если бы я, вернувшись, сказала: «Андрей, здесь теперь живет моя подруга с ребенком, потому что у нее муж ушел, а платить нечем»? Ты бы… понял? Или потребовал бы ключи назад?
Он поднялся, подошел сзади, обнял за плечи — осторожно, как будто боялся, что она разобьется. Ирина не оттолкнула, но и не повернулась. Запах его одеколона — тот, что она подарила на прошлое Рождество, — смешался с ароматом яблочного пирога из кухни, и это было невыносимо: смесь интимного и чужого.
— Я бы понял, — солгал он тихо, или, может, нет — она уже не знала. — Но мама… она не подруга, Ира. Это моя мать. Единственная, кто у меня остался после отца. Ты же знаешь историю: как она одна тянула нас двоих, работая на двух работах, отказывая себе во всем. Я не мог ее бросить на улице.
Ирина закрыла глаза. Да, она знала. Андрей рассказывал об этом по ночам, когда они лежали в постели, и его голос дрожал от воспоминаний: отец ушел, когда ему было десять, оставив их с долгами и пустым холодильником. Мама — Тамара Петровна — мыла полы в офисах по ночам, чтобы сын мог учиться в универе. И каждый раз, слыша это, Ирина чувствовала укол жалости, смешанной с уважением. Но жалость — не повод вторгаться. Не повод стирать границы, которые она так тщательно выстраивала всю жизнь.
— Я не прошу бросить ее, — сказала она наконец, поворачиваясь к нему лицом. Ее глаза были сухими — слезы придут позже, когда она останется одна, — но в голосе сквозила сталь. — Я прошу уважать меня. Нашу жизнь. Это не ее квартира, Андрей. Это не даже наша. Это моя. Ты живешь здесь по приглашению. И если ты решил, что можешь приглашать кого угодно… Тогда, может, пора пересмотреть это приглашение?
