Через несколько минут она уже звонила Андрею. Потом он пересказывал мне это сам: мать рыдала в трубку, говорила, что невестка выставляет её чуть ли не отравительницей, что ей, старой женщине, теперь страшно заходить в наш дом. Вечером Андрей вернулся с тем самым выражением лица — когда человека тянут за руки в разные стороны, и он заранее устал от обеих сторон.
— Лен, может, она и правда какую-нибудь травку дала, — осторожно начал он.
— Какую ещё травку?
— Ну… ромашку, например. Мама всю жизнь ромашкой лечит.
— Ромашка не бывает такой горькой. И ромашку не дают по три капли из ложечки, предварительно попросив ребёнка молчать перед мамой.
Андрей опустился на диван и стал смотреть в чёрный экран выключенного телевизора, будто там могли появиться ответы.
— Ты вообще понимаешь, что произошло? — спросила я. — Она научила нашу дочь скрывать от нас правду. Полине четыре года, Андрей. Четыре. И ей уже объяснили, что от мамы можно иметь тайны.
Он промолчал.
В четверг я специально ушла с работы раньше. Отпросилась и пришла домой в начале пятого. Галина Юрьевна, как всегда, ушла в семь, а я начала перебирать коробку с игрушками. Полина до этого играла в больницу: на ковре лежал плюшевый медведь, перевязанный носовым платком, с ложкой рядом вместо градусника.
На самом дне коробки, под кубиками и деталями конструктора, я нащупала маленький аптечный флакон из тёмного стекла. Пустой. Наклейку кто-то содрал, остались только липкие следы клея и белые клочки бумаги.
— Полина, что это такое?
Она даже не насторожилась.
— Бабушкино. Я мишку лечу. Три капельки в ложечку — и он поправится.
Я стояла с этим флаконом на раскрытой ладони и не могла пошевелить пальцами. Сам пузырёк почти ничего не весил, но рука вдруг стала тяжёлой, будто я держала не стекляшку, а кирпич.
Сколько раз она это проделывала? С какого дня? Что ещё она приносила в своей клетчатой сумке, кроме конфет и яблок?
Я сунула пузырёк в карман. Потом достала из кухонного шкафа всю коробку с лекарствами — не выборочно, не только детские сиропы, а полностью всё. Перенесла её в спальню и поставила на самую верхнюю полку. Дверцу шкафа заперла на ключ. Ключ продела в шнурок и повесила на шею под свитер.
В пятницу утром я встретила Галину Юрьевну в прихожей. Обычно я уступала ей дорогу, давала снять пальто, пройти на кухню, но в этот раз осталась стоять прямо перед ней.
— Аптечки на кухне больше нет. Она закрыта.
— Закрыта, — медленно повторила она.
— Да. Если Полине что-то понадобится днём, вы звоните мне. Я скажу, что делать. Одна назначенная доза — одна. Всё остальное вечером даю я сама.
— То есть теперь я у вас кто? Нанятая нянька?
— Вы бабушка. Вы гуляете с ней, кормите, читаете книжки. Лечение назначает врач. Не вы.
Она стояла в пальто, с сумкой в руке, и я видела, как по шее у неё пошли красные пятна. Так у неё всегда бывало: злость выступала не словами, а пятнами, ещё с молодости, как говорил Андрей.
— Я тебе этого не забуду, — почти шёпотом сказала она.
— Хорошо.
