Ушли они ближе к десяти. В прихожей долго возились с пальто, обиженно шуршали пакетами, тяжело вздыхали. Уже на лестничной площадке тётя Светлана произнесла достаточно громко, чтобы я точно услышала:
— Ну и гадина.
Дверь наконец захлопнулась. Я повернула замок и ещё какое-то время стояла, уткнувшись лбом в дверной косяк.
В квартире стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран и размеренно щёлкают настенные часы. Полина уже спала. Я достала из кармана связку ключей, ту самую, и убрала её в ящик комода, под папку с документами.
Впервые с сентября я точно знала: этой ночью никто ничего не подмешает моей дочери.
На следующий день мы с Полиной пекли печенье. Она, вся белая от муки, катала тесто скалкой и требовала формочки-звёздочки. Только звёздочки. Никаких кружочков, никаких сердечек. Андрей весь вечер почти не разговаривал, но помогал: доставал противень, мыл посуду, молча вытирал стол.
Телефон за весь день не зазвонил ни разу.
А спустя две недели Галина Юрьевна пришла к нам в субботу. И пришла с сумкой.
— Сумку, пожалуйста, оставьте в прихожей.
Свекровь застыла у входа на кухню. В одной руке у неё был пакет с яблоками, в другой — та самая клетчатая сумка с металлическим замочком.
— Елена, у меня там кошелёк.
— Достаньте кошелёк.
Она молча вынула его, потом поставила сумку на банкетку возле двери. Очень осторожно поставила, будто это была не её вещь, а хрупкая чужая ваза. После этого прошла к Полине.
Следующие два часа прошли почти спокойно. Они строили из кубиков высокую башню, Галина Юрьевна читала ей сказку про репку, Полина хохотала и хлопала в ладоши. Я сидела в комнате перед открытым ноутбуком и делала вид, что занята работой.
На самом деле я не работала. Я слушала. Каждое слово, каждый шорох.
Так и установился новый порядок: суббота, два часа, дома обязательно я или Андрей.
С февраля я перешла на полставки. Начальник скривился, но заявление подписал. Теперь я получаю примерно на семь тысяч двести гривен меньше. Ремонт в ванной мы отложили на неопределённое время, я уже третий сезон ношу старый пуховик, а летний отпуск пришлось вычеркнуть из планов. Зато Полину из садика я забираю в четыре.
Однажды Андрей сказал:
— Может, уже хватит? Мама, по словам Ирины, почти не ест целую неделю.
— Ты ей веришь? — спросила я.
— Она моя мать.
— Я не об этом. Ты веришь, что она осознала, что натворила?
Он долго не отвечал. Потом всё-таки сказал честно — и за эту честность я благодарна ему до сих пор:
— Нет. Она считает, что мы просто к ней цепляемся.
Вот и весь ответ.
В середине марта случилась та самая суббота. Галина Юрьевна пришла, сняла верхнюю одежду, повесила пальто, аккуратно поставила сумку на банкетку — всё как мы договорились. Я даже позволила себе немного расслабиться.
Она пробыла у нас положенные два часа. Потом стала собираться и попросила Полину:
— Солнышко, принеси бабушке платочек из кармана пальто.
Полина побежала в прихожую и действительно принесла платок. Только вместе с ним на пол выпал маленький пузырёк.
