Тёмное стекло. Небольшой флакон. Полный.
Он покатился по полу и остановился прямо у моего ботинка. Я подняла его, посмотрела на этикетку и повернулась к свекрови.
— Это моё! — слишком быстро сказала она. — Для сердца. Я сама принимаю. Просто забыла выложить.
— Вы забыли выложить флакон в кармане пальто, до которого спокойно достаёт ребёнок.
— Елена, я ничего не собиралась делать!
— Одевайтесь.
— Что?
— Одевайтесь и идите домой. На сегодня визит окончен.
Она стояла посреди прихожей в одном сапоге и смотрела на меня снизу вверх, потому что как раз наклонилась застёгивать молнию. Ей шестьдесят три. На шее красные пятна. Полина выглядывала из комнаты и совершенно не понимала, что происходит.
— Ты не имеешь права, — произнесла Галина Юрьевна.
— Имею.
Я закрыла за ней дверь, повернула ключ и медленно сползла спиной по стене прямо на пол. Так и села в прихожей, среди ботинок и детских сапожек. Полина подошла ко мне, устроилась рядом и спросила, почему бабушка ушла, даже не попрощавшись.
Что я должна была ей сказать? Что у бабушки в кармане снова оказался пузырёк с тем, из-за чего мы уже ездили ночью в больницу? Что я боюсь оставить её с родной бабушкой даже на пять минут?
Я ответила, что бабушка вспомнила о важном деле дома. Это была ложь. И я до сих пор не уверена, правильно ли поступила, соврав тогда.
Вечером Андрей ушёл на кухню и почти час говорил с матерью по телефону. Я не подслушивала. Когда он вернулся, лицо у него было серое, усталое.
— Она говорит, что ты выгнала её на лестницу.
— Я сказала ей уйти.
— Она говорит, что это было при ребёнке.
— Да, при ребёнке. А когда Полина лежала в больнице, она тоже была при мне.
Андрей сел на край дивана и провёл ладонями по лицу.
— Лен. Я на твоей стороне. Правда. Просто мне тяжело.
— Мне тоже, — тихо сказала я. — Мне очень тяжело.
Мы просидели так минут десять, не произнеся больше ни слова. И, наверное, это был самый честный разговор за все годы нашей совместной жизни.
Прошло два месяца.
Галина Юрьевна по-прежнему приходит по субботам. Ровно на два часа. Только в присутствии меня или Андрея. Сумка стоит в прихожей на банкетке. Пальто она теперь вешает на нижний крючок, а карманы выворачивает сама — молча, подчёркнуто, показывая мне пустые ладони.
Со мной она не разговаривает. Здоровается, прощается — и всё. За эти два месяца я не услышала от неё ни одного слова, кроме «здравствуй» и «до свидания».
Ирина удалила меня отовсюду, где только могла. Говорят, общим знакомым она рассказывает, что я «не подпускаю бабушку к внучке» и «довела пожилую женщину до давления». Тётя Светлана на восьмое марта прислала открытку Андрею. Только Андрею.
Андрей ездит к матери один, обычно по воскресеньям. Иногда берёт с собой Полину. Я отпускаю, потому что он её отец, а не надзиратель, и потому что ему я верю.
Врачебное заключение до сих пор висит у меня на холодильнике — там же, где раньше висел мой список. Прижато магнитом с видом Одессы.
С февраля Полина ни разу не заболела.
