— Ты права, — сказал Андрей на светофоре, не глядя на меня.
— Но?
— Но мама теперь месяц нам не позвонит.
Он ошибся. Она молчала три недели.
Потом позвонила сама. Первой попросила прощения — чего, насколько я помнила, с ней вообще никогда не случалось. Сказала, что очень скучает по Полине. Я согласилась оставить ей два дня в неделю вместо прежних трёх. Не потому, что простила. А потому что няня стоила четырнадцать тысяч гривен, моя зарплата была девятнадцать тысяч, а в декабре нас ждали ипотека, садик, зимняя одежда и подарки.
Я до сих пор помню, как отключила звонок и подумала: ну всё, теперь она испугалась. Теперь точно не полезет.
Второго февраля, в три часа ночи, мы вызывали скорую.
Полина проснулась и заплакала где-то после двух.
Я вошла к ней, включила ночник — и увидела её лицо. Дальше всё в памяти идёт обрывками. Помню, как кричала Андрею, чтобы он одевался. Помню, что никак не могла попасть рукой в рукав халата. Помню голос диспетчера, который спрашивал возраст ребёнка, а я вдруг на секунду забыла, сколько Полине лет.
Врач приехал минут через двадцать. Осмотрел, послушал дыхание и произнёс одно слово:
— Аллергия.
Потом была больница, и подробно рассказывать я не хочу. Скажу только, что к утру Полине стало легче. Все эти часы я просидела на стуле в коридоре возле батареи. На полу там лежала серая плитка с белыми крапинками. Почему-то именно её я запомнила до мельчайших подробностей.
Около семи утра к нам вышла врач с планшетом.
— Что ребёнок принимал за последние сутки?
Я перечислила всё. Абсолютно всё, что назначала Валентина Павловна: по времени, по дозировкам, по каплям. Я знала это наизусть.
— Эти препараты такой реакции не дают, — сказала врач. — Значит, было что-то ещё. Вспоминайте. Новый продукт, витамины, чужие лекарства. Дети иногда сами находят таблетки.
И в этот момент Андрей вышел в коридор и начал набирать номер.
Он звонил матери в семь пятнадцать утра. Я слышала только его реплики и видела, как меняется его лицо. Никогда раньше я не видела у мужа такого выражения. Андрей у меня человек спокойный, он за всю жизнь, кажется, ни разу по-настоящему не повысил голос. А тут он сказал в трубку:
— Мама. Скажи мне правду. Сейчас. Без уверток.
И она сказала.
Оказалось, это началось ещё в сентябре. Не в октябре, когда я убрала аптечку повыше, а раньше. Оказалось, средств было не одно, а четыре. Её сердечные капли. Какой-то порошок от кашля, который она покупала сама. Травяная настойка от соседки с четвёртого этажа. И ещё что-то — название она не помнила, только упаковку: жёлтая, «Тамара дала, её внуку помогло».
Последнее она стала давать Полине в конце января. Три дня подряд.
Я стояла у окна больничного коридора и считала. С двенадцатого сентября до второго февраля. Почти пять месяцев. Галина Юрьевна сидела с внучкой два-три раза в неделю. Получалось примерно семьдесят дней.
Семьдесят дней — и я не знаю, что именно мой ребёнок глотал в каждый из них.
