Полина сидела на краю ванны, болтала ножками и рассматривала пену у себя на ладони. Сказала это совершенно буднично, между делом, как дети сообщают, что на улице дождь.
— Какую водичку, зайчик?
— Из ложечки. Три капельки. Бабушка капает и говорит: пей, только маме не рассказывай, а то мама ругаться будет.
Я держала в руках её пижаму и вдруг принялась складывать её с невероятной тщательностью. Рукав к рукаву. Шов к шву. Так аккуратно я, наверное, ни разу в жизни детскую пижаму не складывала.
— А на вкус она какая?
— Горькая. Потом я конфетку ем.
Стояла середина октября. Кашель у Полины тянулся уже пятую неделю, и Валентина Павловна на последнем приёме, за который мы заплатили семьсот двадцать гривен, посмотрела на меня внимательно и спросила прямо: вы точно даёте всё так, как я назначила? Тогда я ответила «да» и была уверена, что говорю правду.
Ночью я поднялась с кровати и пошла на кухню. Флакон стоял в шкафчике ровно там, где я его оставила. Уровень жидкости выглядел правильным: чуть ниже середины, как и должно быть на седьмой день лечения.
Я открутила крышку и понюхала.
Запах оказался чужим. Не сладковатым, как раньше, а травяным, аптечным, с неприятной горчинкой. Я капнула немного на палец и осторожно лизнула.
На языке сразу осталась резкая горечь.
Значит, она просто вылила своё лекарство в наш флакон.
Я стояла в тёмной кухне босиком в одних носках, посреди холодного кафеля, и меня трясло так, будто в квартире не топили, хотя в октябре батареи уже были горячими. В голове одна за другой начали складываться цифры. Три пузырька за месяц. Каждый — примерно по четыреста восемьдесят гривен. Итого почти полторы тысячи гривен, которые исчезали аккуратно, без сбоев, строго по расписанию. А я ещё каждый раз думала, какая у нас ответственная, внимательная бабушка, как чётко она всё выполняет.
Утром я набрала её номер.
— Галина Юрьевна, что именно вы даёте Полине?
— То, что ты мне сама на листочке расписала, — ответила она сразу.
— Полина говорит, что вы капаете ей три капли в ложку.
На том конце повисла пауза. Совсем короткая, но я её уловила.
— Ей четыре года, Елена. Она фантазирует. Вчера она мне рассказывала, что у неё в шкафу лиса поселилась.
— Лиса — это игра. А капли горькие.
— Елена, — произнесла она уже другим тоном: ровным, выверенным, почти ласковым, как говорят с человеком, которого считают не вполне адекватным. — Ты сейчас в чём меня пытаешься обвинить? Я сорок лет в заводской столовой отработала, ко мне ни разу претензий не было. Я твоего ребёнка каждый день кормлю, вывожу гулять на два часа, слежу за ней, а ты мне такое говоришь.
— Я ничего не утверждаю. Я спрашиваю.
— Звучит это как допрос.
И она отключилась.
