— Нет, как раз при гостях, — я посмотрела на неё, потом снова на свекровь. — Раз уж меня при всех назвали матерью, которая травит ребёнка, значит, и отвечать будем тоже при всех.
Я открыла сумку и достала тот самый пузырёк. Тёмное стекло, содранная этикетка, липкий след от клея и белые обрывки бумаги. Поставила его прямо на скатерть, рядом с блюдцем варенья.
— Вот это я нашла в коробке с игрушками моей дочери. Что это?
Галина Юрьевна посмотрела на флакон. И побледнела.
Не покраснела пятнами, как обычно, не вспыхнула от злости, а именно побледнела — резко, до серого оттенка. И почему-то это испугало меня сильнее всего, что было до этого.
— Мои капли, — сказала она наконец. — Сердечные. Я сама их принимаю.
— Вы принимаете их сами, — медленно повторила я. — Тогда почему пустой флакон от ваших сердечных капель оказался среди игрушек у четырёхлетней Полины?
— Полина просто играла, — выдавила она.
— Полина сказала мне: три капельки в ложечку и маме не рассказывай.
После этих слов тишина в комнате будто сменила плотность. Стала вязкой, глухой, тяжёлой. Дядя Дмитрий моментально опустил взгляд в свою рюмку и принялся рассматривать её так пристально, словно там было написано спасение.
— Ну капала я ей по чуть-чуть, — наконец произнесла Галина Юрьевна. — По одной капельке. Чтобы ребёнок нормально спал. Что в этом ужасного? Тебя, может, бабушка точно так же вырастила — и ничего, живая.
— Меня растила мама, — сказала я. — И меня никто не учил скрывать это от родителей.
— Вот, значит, как ты теперь разговариваешь.
Под столом Андрей нашёл мою ладонь и сжал её. Я так и не поняла, что он хотел этим сказать. Может быть, просил остановиться. А может, наоборот, пытался поддержать. Потом я у него не спросила.
— Галина Юрьевна, — сказала я ровно, — я задам вам один вопрос, и мы уйдём. Вы давали Полине что-нибудь ещё, кроме этих капель?
— Нет.
— Совсем ничего?
— Елена! — она ударила ладонью по столу так, что солонка дёрнулась на скатерти. — У меня день рождения!
И вот тогда я поднялась.
— Спасибо за угощение. Всё было действительно вкусно.
Я взяла Полину за руку, сняла с вешалки её куртку и стала одевать прямо в прихожей. Из комнаты вслед летело: «Вы это видите?», «Праздник человеку испортила», «Из-за какого-то флакончика устроила скандал».
Торт к тому моменту ещё даже не вынесли. Полина ждала торт, поэтому в лифте она плакала, а я гладила её по капюшону и шептала, что дома у нас есть зефир.
Да. Я забрала ребёнка с бабушкиного юбилея до торта. На глазах у одиннадцати человек.
В машине Полина уснула почти сразу, через пару минут, будто её просто выключили. Андрей молча вёл, я смотрела в боковое окно на мокрый асфальт, размытые огни фонарей, и внутри у меня было странно пусто и звонко, как в подъезде ночью.
И самое удивительное — я не сожалела. Было неловко, было стыдно за эту сцену, я прекрасно понимала, что теперь вся родня будет перемывать мне кости как минимум до Нового года. Но глубоко внутри стояла ровная, мёртвая тишина.
