И ни разу за всё это время мне не пришло в голову проверить, что происходит в квартире, пока меня нет.
Андрей вернулся около половины девятого. Я молча положила перед ним пустую упаковку и флакон.
— Твоя мама выбрасывает лекарства.
— Лен, ну что ты начинаешь…
— Я ничего не начинаю. Я показываю. Вот это она сегодня вылила у меня на глазах. А это, похоже, отправилось в ведро на прошлой неделе, просто я не заметила.
Он взял упаковку, покрутил её в руках, потом устало потёр лоб.
— Она же не специально. Не со зла.
— Мне без разницы, со зла или нет. Полине четыре года.
Андрей замолчал. Когда разговор касался его матери, он почти всегда молчал. Это молчание было мне знакомо до мелочей, как скрип нашей входной двери.
— Поговори с ней, — наконец произнёс он. — Только спокойно. Мягко.
— Я уже говорила. Очень мягко. В ответ услышала, что тебя вырастили без списков.
На следующий день я взяла обычный лист А4 и крупными печатными буквами расписала всё: какие лекарства можно давать Полине, во сколько и в какой дозировке. Внизу отдельно вывела: «Больше ничего. Совсем ничего». Потом прикрепила лист на холодильник магнитом с видом Одессы.
В пятницу Галина Юрьевна пришла к девяти утра. Я подвела её к холодильнику.
— Вот. Здесь всё указано. Три раза в день, после еды.
Она подняла глаза поверх очков и смерила меня таким взглядом, будто я только что совершила нечто неприличное.
— Ты мне памятку повесила? Мне? В квартире моего сына?
— Это наша с Андреем квартира, ипотеку платим мы. И да, я повесила памятку.
Губы у неё сжались в тонкую линию. Получалось у неё это особенно выразительно: вся родня по одной этой ниточке сразу понимала, что бабушку смертельно обидели.
— Аптечка теперь будет только у меня, — сказала я. — Свои лекарства Полине не давайте. Вообще никакие. Если дадите — я узнаю.
— И каким же образом, интересно?
— Узнаю.
Галина Юрьевна щёлкнула застёжкой своей сумки, достала конфеты, как обычно, высыпала их на стол маленькой горкой и больше за всё утро не сказала мне ни слова. Я поцеловала Полину и ушла на работу с ощущением, будто оставила ребёнка не дома, а в чужой машине с заведённым мотором.
Дверь захлопнулась за моей спиной. Я спустилась на два пролёта и вдруг остановилась на площадке между этажами.
Сердце колотилось где-то у самого горла. Впервые за все годы я сказала ей прямое «нет» — без осторожных «пожалуйста», без примирительного «вы же понимаете», без попытки сгладить углы. Мне было тридцать четыре, и, кажется, все семь лет брака я училась произносить именно эту фразу.
Руки у меня при этом дрожали.
Вечером мы втроём ели пиццу. Андрей строил рожицы, Полина заливалась смехом и роняла на пол кусочки ветчины. На какой-то момент мне даже показалось, что всё само собой уляжется. Ну обиделась бабушка, походит неделю с поджатыми губами, потом остынет.
В тот вечер свекровь не позвонила. На следующий день — тоже.
А в понедельник Полина вдруг рассказала мне про горькую водичку.
— Мам, а бабушка мне даёт горькую водичку.
