Тогда меня наконец затрясло. Я пошла в туалет, открыла кран и держала руки под ледяной водой, пока в запястьях не появилась боль.
Нас выписали через два дня. Обследования и анализы обошлись в три тысячи девятьсот гривен, и, поверьте, это была самая маленькая из наших потерь. Валентина Павловна оформила заключение на полторы страницы. Там были аккуратные медицинские формулировки о реакции на неустановленный препарат. И одна строка, от которой у меня до сих пор всё внутри переворачивается: приём любых средств без назначения исключить.
В субботу я сказала Андрею:
— Собирай всех.
— Зачем?
— Затем, что через неделю твоя мать будет объяснять родне, будто это я не уследила. Пусть услышат всё при мне.
Пришли пятеро: Галина Юрьевна, Ирина с мужем, тётя Светлана и дядя Дмитрий. Они расселись у нас на кухне — тесно, плечом к плечу, локоть к локтю. Галина Юрьевна держалась прямо, была в нарядной кофте, а на коленях у неё лежала клетчатая сумка.
Я положила на стол копию заключения. Потом вслух прочитала три строки. Медленно. По словам. Чтобы ни у кого не осталось возможности сделать вид, будто он не понял.
Затем сказала:
— Теперь о том, как всё будет дальше. Галина Юрьевна, верните, пожалуйста, ключи от нашей квартиры.
Она подняла на меня глаза.
— Что?
— Ключи. Положите сюда, на стол.
— Андрей, — она повернулась к сыну. — Андрей, ты это слышишь?
Он смотрел в столешницу.
— Отдай, мам.
Она достала связку. Долго возилась с брелоком, отцепляла нужные ключи, и в этой тишине я слышала каждый металлический щелчок. Потом положила их рядом с врачебным заключением.
— Дальше, — продолжила я. — Наедине с Полиной вы больше не остаётесь. Никогда. Можете приходить по субботам к нам, на два часа, когда дома я или Андрей. Сумку оставляете в прихожей.
— Сумку? — переспросила она.
— Сумку.
Ирина ахнула.
— Елена, ты что, собираешься бабушку обыскивать?
— Я собираюсь сделать так, чтобы мой ребёнок больше не попадал в больницу в три часа ночи.
— Да она же от чистого сердца!
— От чистого сердца, — медленно повторила я.
— А врач в приёмном покое, между прочим, сказала мне совсем другое: что Полине просто повезло. Именно так и сказала — повезло. Четырёх лет мне хватило, чтобы понять: дальше надеяться на случай я не собираюсь.
Галина Юрьевна расплакалась. Не тихо, не сдержанно, а как-то горько, некрасиво, с прерывистыми всхлипами, размазывая слёзы по щекам тыльной стороной ладони. И мне действительно стало её жаль. По-настоящему жаль.
Но назад я не отступила.
— И ещё одно, последнее, — сказала я. — Если подобное случится ещё хоть раз. Одна капля, один флакон, один «народный» сироп — я беру это заключение и иду туда, куда следует. И тогда уже не мы будем решать, как вам видеться с ребёнком.
— Ты уже сделала из неё преступницу! — сорвалась Ирина. — Да она Полину почти вырастила! Она к ней с шести утра через весь город моталась!
— Да, ездила, — кивнула я. — И за это я ей благодарна. Но те же пять месяцев она давала моему ребёнку неизвестно что.
