Белое платье, фата, голуби, выпущенные у облезлого ЗАГСа — всё это прошло где-то мимо, даже не зацепив её. В юности у неё была другая мечта — свой угол. Не с гардинами и шкафом-купе, не с духотой семейного гнезда, а просто — место, где никто не топчется рядом. Где балкон открывается в небо, а не в кухонное окно соседей. Где тараканы, если и водятся, то строго за плинтусом. И ключ — только у неё.
К тридцати двум годам Маргарита сдалась.
Вытащила из-под матраса заначки, из банка — две страховки, из головы — последние сомнения. Купила крошечную однушку в пятиэтажке. Панельной, с бетонными стенами, сквозь которые не пробивались чужие ссоры. Метро рядом, магазин через дорогу, сантехника хромала, но руки у неё росли откуда надо. Уже на следующий день в ванной висела весёлая занавеска с уточками.
— Вот теперь и начну жить по-человечески, — сказала она себе и поставила на подоконник фиалку. Настоящую, не пластиковую.
На второй месяц на ней завелась тля. На третий — Станислав.
Он появился как сквозняк — незаметно, но сразу изменил температуру в доме. Инженер, сорока лет, тихий, вежливый, с одной потрёпанной сумкой и ключами от старенькой «десятки». В глазах — что-то вроде надежды.
— Всё будет иначе, — говорил он. И ей. И даже коту, которого они так и не завели.
Он называл её самостоятельной и неистеричной, и, кажется, это его безумно радовало. Только он не понимал, что её самостоятельность — это не характер. Это — привычка.
Как наливать кофе строго в восемь двадцать.
Как мыть раковину сразу после ужина.
Как хранить документы в папке с надписью «НИКОГДА НЕ ТРОГАТЬ».
Поначалу всё было даже слишком хорошо.
А потом приехала Валентина Ивановна.
— Ну, я ненадолго! — бодро объявила она, волоча за собой два пакета из «Магнита». — Просто посмотреть, как вы тут. Не запустили, не развели бардак?
Маргарита улыбнулась. Тогда она ещё не знала, что «ненадолго» — это не срок. Это — испытание на прочность.
Валентину Ивановну пригласил сам Станислав.
— Погостить, сменить обстановку, отдохнуть от деревни, — бубнил он, будто извиняясь.
Велотренажёр переехал в коридор. Бельё — на кухню. А мама — в комнату, где Маргарита когда-то мечтала поставить книжный шкаф.
— Плиту бы вам сменить, — сказала Валентина Ивановна, тыкая ложкой в кастрюлю. — Это что — чечевица? А чего такая жидкая?
— Это крем-суп, — спокойно ответила Маргарита, наливая себе кофе.
— А по мне, так щи — лучшее средство от хандры. Ты, девочка, подумай: мужчине надо поесть нормально.
— Я не девочка. И он сам решает, что ему есть.
Станислав сидел между ними, как заложник, и сосредоточенно ковырял вилкой в тарелке.
Вечером Маргарита легла в постель и долго смотрела в потолок.
— Слушай, нам бы сроки определить. Я понимаю — мама, здоровье. Но я тут живу. Это — мой дом. Я хочу тишины.
— Рит, ну она же не навсегда. И не вредничай, а? Мамка добрая, просто у неё язык острый. Она ж не со зла.
— Она вынесла в коридор мой коврик. Сказала, что от него пахнет подмышками. А ты говоришь — не лезет?
— Может, ей пройти мешал…
