Я вышла на крыльцо и села на ступеньку. Солнце пригревало. Где-то жужжала пчела. Тишина… Благословенная тишина. И в этой тишине я впервые за много дней услышала себя. Чего я хочу на самом деле? Я хочу приезжать сюда. Хочу сидеть вот так на крыльце. Хочу прополоть бабушкины флоксы, побелить стволы яблонь. Хочу осенью собирать антоновку, печь шарлотку и чувствовать этот ни с чем не сравнимый аромат. Мне не нужна гостевая комната в чужом доме. Мне нужен этот старый, скрипучий, но мой собственный дом.
Решение, принятое в тишине дачного полудня, придало мне сил. Но я еще не знала, что битва только начинается.
Родственники взяли паузу, видимо, решив, что меня нужно «помариновать». Но через неделю начался второй акт драмы. В воскресенье, когда я снова была на даче и с наслаждением выпалывала крапиву из-под кустов смородины, калитка распахнулась. На пороге стояли мама, Николай и его жена Света, которую я недолюбливала за ее змеиную улыбку и цепкий взгляд оценщика.
— А мы к тебе в гости! — пропела Света, оглядывая участок с таким видом, будто уже прикидывала, где поставит альпийскую горку. — Решили посмотреть наше будущее гнездышко!
Николай нес под мышкой какой-то рулон. Мама шла сзади с видом полководца, ведущего армию на штурм.
— Лена, ты что ж это, даже не прибралась? — с укором сказала она, глядя на вырванный мной бурьян. — Мы же люди, не свиньи, в чистоте жить хотим.
У меня внутри все похолодело. Они приехали не в гости. Они приехали вступать во владение.
— Что это? — спросила я, кивнув на рулон в руках брата.
— А, это… — замялся он. — Это проект. Предварительный. Мне тут архитектор один знакомый набросал по-быстрому. Хотел на местности прикинуть, где что будет.
Он развернул ватман. На нем был нарисован тот самый двухэтажный дом, баня, гараж. Мой домик был схематично перечеркнут красным карандашом.
— Вот здесь, где твой сарай стоит, будет главный вход, — деловито ткнула пальцем Света. — А яблони эти старые придется спилить, конечно. Они тень дают, и вообще, от них только черви и мусор. Посадим газончик. Аккуратненько.
Я смотрела на них и не верила своим ушам. Они даже не пытались больше уговаривать. Они действовали так, будто мое согласие — решенный вопрос, пустая формальность.
— Я же сказала, что дачу не отдам, — произнесла я так тихо, что самой себе удивилась.
— Леночка, ну не начинай, — устало вздохнула мама. — Мы же не чужие люди. Мы для тебя же стараемся. Будешь приезжать, отдыхать в комфорте, а не в этой развалюхе.
— Я не хочу в комфорте. Я хочу в этой развалюхе, — мой голос окреп. — Это мой дом. И я прошу вас уйти.
Наступила ошеломленная тишина. Света смотрела на меня так, будто я вдруг заговорила на китайском. Николай покраснел. Мама подбоченилась.
— Ты что себе позволяешь?! — зашипела она. — Мать родную из собственного… из дома выгоняешь?
— Это мой дом, мама. И вы пришли сюда без приглашения, чтобы решать его судьбу за моей спиной. Это неуважение.
