Любовь обернулась. Ольга стояла рядом, и впервые за много месяцев в её глазах не было злости. Только усталость.
— Я не думала, что дойдёт до суда.
— А я не думала, что ты подашь в суд.
— Мне адвокат сказал, что у меня есть шансы.
— У тебя были шансы остаться, если бы ты вела себя по-человечески, — Любовь застегнула пальто. — Но ты выбрала другой путь.
Ольга кивнула, отвела взгляд.
— Наверное, ты права. Я… я привыкла, что ты всё терпишь. Думала, и дальше будешь терпеть.
— Терпение тоже когда-то заканчивается.
Они стояли в коридоре суда, две женщины, которые когда-то считали себя близкими. Теперь между ними лежала пропасть из обид, разочарований и юридических документов.
— Люба, я не просила тебя брать меня к себе.
— Знаю. Но и не просила остаться навсегда.
Ольга кивнула и пошла к выходу. Любовь смотрела ей вслед и понимала — это конец. Конец длинной, мучительной истории, которая началась из жалости, а закончилась в зале суда.
На улице шёл мокрый снег. Любовь подставила лицо холодным каплям и впервые за много месяцев улыбнулась. Она была свободна.
Обои и детские записки
Через неделю после суда Вика снова приехала из Москвы — теперь уже с чемоданом и планами на долгие выходные. Они решили заняться ремонтом освободившейся комнаты и превратить её в кабинет. Любовь даже купила в строительном магазине новые обои — светлые, с мелким цветочным рисунком, совсем не похожие на те мрачные полосы, что висели там при Ольге.
— Мам, а помнишь, как я тут в куклы играла? — Вика осторожно отдирала старые обои, стараясь не порвать бумагу большими кусками.
— Конечно помню. У тебя целый кукольный дом был в углу.
— А потом ты мне кровать с балдахином поставила. Я чувствовала себя принцессой.
Они работали молча, каждая погружённая в свои воспоминания. Комната медленно освобождалась от прошлого — сначала исчезли тёмные полосы обоев, потом пятна от табачного дыма на потолке. Старые слои истории квартиры открывались, как археологические находки.
— Ой, смотри! — Вика остановилась у стены возле окна. — Здесь что-то написано.
Любовь подошла ближе. Под слоем обоев, которые наклеила Ольга, проступали детские каракули. Неровные буквы, выведенные карандашом: «Вика, 7 лет. Я живу в самой красивой комнате.»
— Господи, я же это писала! — Вика засмеялась. — Помнишь, ты меня ругала, что стены порчу?
— Помню. А ты мне отвечала, что это не порча, а украшение.
Они продолжили снимать обои, и стена открывала всё новые детские послания. «Мама самая лучшая», «Здесь живёт Вика Петрова», «Не входить без стука». Любовь улыбалась, читая эти наивные записи. Сколько лет прошло, а буквы всё ещё видны.
— А вот это что? — Вика показала на угол, где из-под обоев выглядывал край какой-то бумажки.
Любовь осторожно поддела её ногтем. Это оказался листок из школьной тетради, сложенный вчетверо. Она развернула его и замерла.
«Тётя Люба, не сердись на меня. Я знаю, что иногда веду себя плохо. Но я правда тебя люблю. Ты для меня как вторая мама. Ольга, 1998 год.»
