— Я с Денисом на озеро. К вечеру вернусь. Ты тут не скучай.
Дверь хлопнула. Спустя минуту во дворе заурчала машина, потом звук мотора стих, и дом накрыла тишина.
Я осталась посреди кухни с ножом в одной руке и недочищенной картофелиной в другой. В мусорном ведре под раковиной белел скомканный лист — мой аккуратный список, написанный с такой глупой надеждой. Я медленно наклонилась и достала его.
Я аккуратно разровняла лист на столешнице, провела ладонью по сгибам, пригладила помятые края. Потом опустилась на табурет и долго, почти не моргая, смотрела на собственный почерк — на эти ровные строчки, на пункты, которые ещё утром казались мне чем-то возможным.
«Можем поделить». Господи, какая же я была доверчивая.
Через какое-то время я поднялась. Сложила бумагу в четыре раза и зачем-то убрала в карман фартука, хотя сама не понимала, для чего сохраняю эту жалкую улику своей надежды. Потом вышла во двор, направилась в сарай. Вытащила оттуда косу — тяжёлую, неудобную, с длинной деревянной ручкой. Следом взяла тяпку и старое ведро.
И пошла работать. Одна.
Траву вдоль забора я косила плохо: лезвие цеплялось за кочки, застревало, било по сухим стеблям, будто назло. Да и откуда мне было уметь? Никто ведь не показывал, не учил. К обеду руки ныли так, словно их выкручивали от плеч до самых пальцев. На ладонях вспухли две мозоли, потом обе лопнули. Я заклеила их пластырем, кое-как перехватила черенок и снова взялась за работу. Выполола две дальние грядки, ползая по бороздам на коленях. Поясница стала деревянной, спина будто перестала мне принадлежать.
Потом я попыталась заняться калиткой. Нашла в сарае гаечный ключ, упёрлась в заржавевший болт всем телом, но тот даже не шелохнулся. Ключ сорвался, боль резко полоснула по руке — я содрала кожу на костяшках. Калитка, как висела на одной петле, так и осталась висеть, только теперь ещё противно поскрипывала, будто издевалась.
К вечеру я уже почти не чувствовала ног. Села на ту самую перекошенную ступеньку у крыльца и молча смотрела на огород. Двенадцать грядок. Все — на мне.
Андрей объявился ближе к семи. Вернулся довольный, раскрасневшийся на солнце, с пакетом, в котором болтались три мелких карасика.
— Вот видишь, как хорошо получилось, — бросил он, проходя мимо меня на крыльцо. — Я отдохнул, рыбку поймал, ты тут по дому управилась. Каждый занялся своим делом. Красота. Нормальная семья так и живёт.
Я ничего не ответила.
Карасей он, разумеется, чистить не собирался. Просто кинул пакет в раковину прямо поверх своей утренней кружки и уселся за стол, ожидая ужина. Рыбой занялась я. Мелкая, скользкая, костлявая — она выскальзывала из рук, чешуя летела во все стороны и липла к пальцам, к фартуку, к краю мойки.
«Своим делом», — вертелось у меня в голове, пока я счищала серебристые чешуйки ножом. А кто вообще распределил эти дела? Кто решил, что кому положено? Где это написано? В какой такой святой книге сказано, что я появилась на свет с тяпкой в руках, а он — с пультом и удочкой?
