К полудню во двор один за другим начали заходить его друзья. Шестеро крепких, шумных, разгорячённых мужчин, с пакетами, где звякали бутылки пива. Они быстро расселись за длинным столом в саду — тем самым, который я с утра отскребла, вытерла и накрыла чистой скатертью в синюю клетку.
— Ирина! — зычно крикнул Андрей со двора, даже не повернувшись ко мне, потому что был занят гостями. — Неси закуску! И шашлык когда будет? Мужики уже есть хотят!
Я таскала тарелки одну за другой. Оливье. Селёдку под шубой. Нарезку из колбасы и сыра. Малосольные огурчики из нашей теплицы. Горячий пирог, который только что достала из духовки, обжигая пальцы даже через полотенце. Мангал, между прочим, тоже разжигала я: Андрей был чрезвычайно занят — сидел в центре стола и с увлечением рассказывал, какого огромного карася он вчера упустил.
Валентина Сергеевна восседала по правую руку от сына, почти во главе застолья. В очередной раз я вышла из кухни, осторожно неся к столу большую миску с горячей картошкой.
Я едва успела опустить миску на стол, как Валентина Сергеевна расправила плечи и громко, почти торжественно, так, чтобы ни один из шестерых гостей не пропустил ни слова, объявила:
— Вот, дорогие мужчины, смотрите и запоминайте, какая у моего Андрея жена! Настоящая хозяйка. На ней и дом, и огород, и кухня — всё держится. Не женщина, а сокровище. Сразу видно: воспитали правильно.
За столом довольно загудели. Кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то закивал, а один из гостей даже поднял запотевшую рюмку и сказал:
— За хозяйку!
Я стояла перед ними с пустым подносом, в выцветшем старом фартуке, с мокрой от жара спиной, спутанными волосами и липкими от усталости руками. И чувствовала, как лицо наливается жаром, а уши начинают гореть так, будто меня выставили на посмешище.
«Правильно воспитанная». «Хозяйка». «Золото».
Красивые слова, за которыми пряталось одно и то же: женщина, которая молча тянет на себе всё, не жалуется, не просит, не возмущается. Удобная. Безотказная. Та, что должна улыбаться, пока её используют.
Я ушла обратно на кухню. Села на табурет возле окна и вдруг замерла, глядя на собственные руки. Будто увидела их впервые за много лет.
Ногти поломаны почти под корень. Два пальца заклеены пластырем — вчера натёрла мозоли. На запястьях тонкие свежие царапины от крапивы и тяпки. Кожа на костяшках сбита, сухая, красная, потрескавшаяся. Руки не тридцативосьмилетней женщины, а какой-то измученной старухи.
И седая прядь у виска. Я заметила её только этим летом, когда случайно задержала взгляд в зеркале. Раньше её не было.
С веранды через распахнутое окно летели смех, звяканье посуды, глухие удары стаканов о столешницу. Потом раздался голос Андрея — громкий, самодовольный, уже развязный от пива:
— Да что вы удивляетесь, мужики! У меня дома порядок железный. Жена своё место крепко знает. Это ж женское дело — накормить, постирать, убрать, на грядках согнуться. А наше, мужское, какое? На диване полежать да пивка хлебнуть! Ха-ха!
