— Я перегибаю?! Это я перегибаю?! Я тебя растила одна! Ты у меня на шее сидел, как камень, а теперь ты защищаешь ЭТО?!
— Это — твоя невестка. И мать твоего внука. Если уж на то пошло.
Мария Николаевна посмотрела на всех троих, как на заговорщиков. Глаза сверкали, руки дрожали. Она была как человек, который держал крепость двадцать лет, а теперь понял, что внутри давно живут другие.
— Ладно, — сказала она наконец, медленно и глухо. — Хорошо. Я ухожу. Но запомните: потом не прибегайте ко мне, когда у вас всё рухнет.
— Не переживай, — сказал Дима с ухмылкой. — Мы рухнем в Подольске, в твоей квартире. Если разрешишь, конечно.
Она ушла. Сумка стучала о ступеньки, как барабан отступающей армии.
Сергей сел в кресло, будто его кто-то сбил.
— Вы оба — ненормальные, — выдохнул он.
— А ты — бесхребетный, — отрезал Дима.
— Пойду, конечно. Но не раньше, чем мы с Анной поговорим без тебя. У вас тут накопилось.
Анна стояла у окна. Внешне спокойная, внутри — будто лопнула труба на пятьдесят атмосферах.
— Ну что, сестра, — сказал Дима, подходя ближе. — Пора разбираться. Пока она ушла, а он не передумал.
— А если он передумает?
— Тогда ты узнаешь, что бывает, когда родные тебя не только любят — но и защищают.
Сергей стоял у раковины и тер чашку. Уже третий раз. Пена давно ушла, но он продолжал тереть, как будто пытался выскрести не грязь, а собственное безволие.
Анна молча нарезала помидоры. Острым ножом. Без спешки, с точностью хирурга. Каждый срез был как аргумент: хлёсткий, тонкий, неизбежный.
Дима сидел за столом, откинувшись на спинку стула и жевал яблоко, как зритель в первом ряду. Он понимал, что финал близок. А быть свидетелем чужого крушения — это, конечно, гадко, но чертовски занимательно.
— Значит, ты всё-таки решил сдать, — бросила Анна, даже не глядя на мужа.
— Я ничего не сдавал, — пробурчал тот. — Просто… это всё зашло слишком далеко.
— Серьёзно? Вот так «просто»? Ты стоял в углу, пока она пыталась устроить мне вынос тела! А теперь «слишком далеко»? Ты бы хоть маршрут уточнил — куда мы, по-твоему, зашли?
— Ты не хотел войны, — передразнила она. — Прекрасно. А я не хотела быть разведённой тряпкой в тридцать с хвостом, без мужской поддержки и с матерью, которая считает меня чужой в собственной квартире. Но вот мы и здесь. Добро пожаловать!
Сергей сжал пальцами край раковины, будто хотел вдавить металл. Глаза налились тревогой. Или злостью. Или страхом.
— Ты любишь ощущение, что всё стабильно. Что кто-то тебя кормит, кто-то гладит, кто-то выслушивает. А я? Я тебе кто?
Он повернулся. Смотрел синими глазами, которые когда-то казались ей бездонными. Теперь — просто мутные.
— Была, — отрезала она. — Завтра подаю. Всё. Я устала. Я не хочу жить между ней и тобой. Сама с собой мне проще. По крайней мере, не будет того, кто по ночам будет шептать: «Ну не злись на маму, она же старается».
В этот момент дверь хлопнула. Вошла Мария Николаевна. Без предупреждения. Как всегда. Как к себе домой. Хотя, по документам — нет.
