Я стояла и смотрела на Алексея. Он опустился на стул и закрыл лицо руками. Его плечи вздрагивали. Победа была одержана. Враги обращены в бегство. Но пахло в воздухе не торжеством, а пеплом. Пепел сгоревших доверия, родственных связей и той жизни, что была до сегодняшнего дня.
После того как захлопнулась дверь, в квартире воцарилась тишина, какая бывает только после сильной грозы. Воздух был чистым, но наэлектризованным, полным памяти о только что отгремевшем урагане. Алексей сидел за столом, не двигаясь, уставившись в одну точку. Его плечи были по-прежнему ссутулены, но теперь в этой позе читалась не вина, а глубокая усталость и опустошение.
Я молча убрала со стола чашки, отнесла их на кухню и включила воду. Звук льющейся воды был единственным, что нарушало тишину. Я понимала, что любое слово сейчас может стать спичкой, брошенной в пороховой погреб. Мы оба были на грани.
Прошло maybe полчаса. Алексей поднялся из-за стола и прошел в гостиную. Я слышала, как он опустился на диван. Я закончила на кухне, вытерла руки и, сделав глубокий вдох, пошла к нему.
Он сидел, откинув голову на спинку дивана, глаза были закрыты. Я села рядом, но не близко, оставив между нами пространство, которое еще предстояло заполнить.
— Они подали в суд, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Через неделю после того скандала. Я получил повестку.
Сердце мое на мгновение замерло, хотя я ждала этого.
— И что? — спросила я так же тихо.
— Я отнес им эту расписку. Оригинал. Сказал, что если они не заберут заявление, я сам пойду в полицию с заявлением о клевете и попытке мошенничества. Ирина пыталась кричать, мама плакала. Но они забрали.
Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было прежней слабости. Была большая, взрослая усталость.
— Они больше не придут. Мама звонила… Говорила, что я предатель. Что ты меня обвела вокруг пальца.
— А ты что думаешь? — спросила я, глядя на него прямо.
Он помолчал, подбирая слова.
— Я думаю, что они сами все разрушили. А ты… ты просто защищала наш дом. Меня. Детей. Я был слеп и труслив. Прости меня, Оль.
Это было не страстное признание, а простое, горькое и от того еще более настоящее. В его голосе звучало понимание, которое пришло слишком дорогой ценой.
— Мне не нужно, чтобы ты просил прощения у меня, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты был со мной. Всегда. Не тогда, когда враг уже ворвался в ворота, а с самого начала.
— Я понял, — кивнул он. — Теперь я понял.
Прошло еще несколько недель. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло, но это было уже другое русло. Мы с Алексеем учились заново говорить друг с другом, доверять. Иногда по вечерам мы сидели в гостиной, и он рассказывал мне о своем детстве, о том, как его мать всегда манипулировала им и отцом. Это были трудные разговоры, но они помогали нам понять друг друга.
