Однажды вечером, когда дети уже спали, мы сидели за одним столом. Не в гостиной, а на кухне, за своим старым, немного потертым столом. На столе стоял чайник, две чашки. Между нами не было никого. Ни Галины Ивановны, ни Ирины, ни призрака Ивана Петровича. Были только мы.
Алексей смотрел в свою чашку, потом перевел взгляд на меня.
— Знаешь, я иногда думаю… Мы выиграли эту войну. Отстояли все. Но мне до сих пор горько. Горько, что ее пришлось вести. И что вести ее пришлось с моей же семьей.
Я протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Мы защитили наш дом, Алексей. Но мне тоже горько. Горько, что твою семью пришлось защищать от твоей же семьи.
Он кивнул, и его пальцы сомкнулись вокруг моих. Его рука была теплой и твердой. Мы сидели так молча, и в этой тишине не было больше тягостного ожидания, а было просто спокойствие. Суровое, выстраданное, но настоящее.
Победа не была сладкой. Она была горько-соленой, как слезы. Но это была наша победа. И этот дом, наш общий дом, наконец-то стал по-настоящему нашим. Не идеальным, не сказочным замком, а крепостью, которую мы отстояли вместе. И дверь в эту крепость теперь была наглухо закрыта для тех, кто хотел ее разрушить. А внутри было тихо. И это была самая большая ценность.
