— Что тут понимать? — отмахнулась Ирина. — Формальность. Пусть мальчик имеет шанс на хорошее образование. Вы же не бездушные люди.
— Это не формальность! — голос мой набрал силу. — Это юридический акт! Выписать потом несовершеннолетнего практически нереально! Это создаст нам огромные проблемы, если мы захотим продать квартиру или сделать перепланировку! Вы что, думаете, я совсем глупая?
Галина Ивановна снова приняла вид оскорбленной невинности.
— Ольга, какая продажа? О чем ты? Речь о помощи семье! Ты так обо всем думаешь с точки зрения выгоды? Как же так? Мы предлагаем мир, а ты опять о проблемах каких-то…
— Мам, — неуверенно вмешался Алексей. — Может, и правда… это же ненадолго… Коля парень хороший, не помешает…
Я посмотрела на мужа с таким холодным презрением, что он потупился.
— Алексей, выйди, пожалуйста, — тихо сказала я. — Мне нужно поговорить с твоими родственниками наедине.
Он замешкался, но послушный укоренившийся рефлекс заставил его сделать шаг назад, в прихожую.
Я повернулась к двум женщинам. Вся моя обида, вся боль переплавились в холодную, твердую решимость.
— Ваше предложение я слышала, — сказала я четко, отчеканивая каждое слово. — Мой ответ — нет. Никаких прописок. Никаких долей. Этот дом — моя крепость. И я не собираюсь пускать в нее чужих солдат под видом «мира». Разговор окончен.
— Ах так? Ну, тогда не обещай, что мы не пойдем другими путями! Суды у нас еще никто не отменял!
— Это ваш выбор, — пожала я плечами. — А теперь, пожалуйста, покиньте мой дом.
Галина Ивановна медленно поднялась с дивана. Ее лицо исказила гримаса злобы, сбросившая маску добродетели.
— Да уж, видно, чужая кровь… Никакого уважения к старшим. Поглядим, что ты запоешь, когда к тебе с официальной бумагой придут.
Они вышли, не прощаясь, громко хлопнув дверью. В прихожей стоял Алексей, белый как мел. В его глазах читался ужас от того, что мир рухнул окончательно. Но для меня этот мир только начал обретать четкие, пусть и жестокие, очертания. Я осталась одна против всех. И это придавало мне сил.
Тишина, наступившая после хлопнувшей двери, была оглушительной. Алексей не смотрел на меня. Он стоял в прихожей, опершись лбом о стену, его плечи были напряжены. Я видела, как он борется сам с собой — между долгом передо мной и детьми и страхом перед матерью. Но в тот вечер я уже не ждала от него помощи. Его молчание во время визита «миротворцев» стало последней каплей.
На следующее утро, отправив детей в школу, я осталась одна в квартире. Бессильная ярость сменилась холодным, трезвым расчетом. Я понимала, что одной эмоциями не победить. Галина Ивановна и Ирина говорили о суде. Значит, им было что предъявить. Или они блефовали? Мне нужны были не догадки, а факты.
