И тут меня осенило. Галина Ивановна — человек старой закалки. Она не доверяет цифровым технологиям. Все важные документы, все бумажки она хранила в одной и той же большой старой сумке из кожзаменителя, с которой не расставалась годами. Она брала ее с собой и в больницу, и к нам в гости. В этой сумке мог быть целый клад.
Мысль была ужасной, преступной. Покопаться в вещах другого человека… Но что оставалось делать? Ждать, пока они подадут в суд и предъявят какую-нибудь подложную расписку?
Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я подошла к окну и выглянула на улицу. Алексей уже ушел на работу. Дом был пуст. Тишина давила на уши.
Решение пришло внезапно и было твердым. Да, это безнравственно. Но то, что делали они, не имело никакого отношения ни к нравственности, ни к семье. Это была война. А на войне все средства хороши.
Я почти на цыпочках вышла в прихожую. Большая темно-коричневая сумка свекрови стояла на табуретке, где она ее оставила. Я взяла ее. Руки дрожали. Мне казалось, что сейчас откроется дверь и все раскроется.
Я отнесла сумку в гостиную, поставила на стол и минут пять просто смотрела на нее, как загипнотизированная. Потом, сделав глубокий вдох, расстегнула молнию.
Внутри царил привычный для свекрови порядок. Кошелек, ключи, пачка салфеток, маленькая аптечка с кучей пузырьков. И несколько папок с документами. Я с замиранием сердца вынула их.
Первая папка содержала ее медицинские карты и квитанции за коммунальные услуги. Вторая — документы на ее квартиру. Я лихорадочно листала пожелтевшие бумаги, почти не веря в успех. И вот, в самой старой, третьей папке, под стопкой каких-то справок, мой взгляд упал на сложенный в несколько раз листок бумаги в линейку.
Почерк был знакомым — угловатый, с сильным нажимом. Почерк моего свекра, Ивана Петровича. Вверху листа было криво написано слово «Расписка».
Воздух перестал поступать в легкие. Вот оно. Тот самый документ, который мог решить все. Я развернула листок и стала читать, стараясь не пропустить ни слова.
«Я, Иванов Иван Петрович, передал своему сыну, Иванову Алексею Ивановичу, денежные средства в размере 500 000 (пятисот тысяч) рублей для приобретения им и его супругой, Ивановой Ольгой Сергеевной, жилой площади в собственность. Деньги являются пожертвованием и возврату не подлежат».
Я перечитала текст еще раз. Потом еще и еще. Каждое слово впитывалось в сознание, как вода в сухую землю. «Пожертвованием… возврату не подлежат…»
Не было ни слова о доле. Ни намека на долг. Это был чистый, ясный подарок. Отец Алексея собственноручно это подтвердил.
Ко мне вдруг вернулись все звуки мира: я услышала, как за окном каркает ворона, как гудит лифт в подъезде. Я сидела, сжимая в дрожащих пальцах этот листок, и по моим щекам текли слезы. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы освобождения.
Потом меня охватила дикая, ликующая радость. Я нашла его! Тот самый козырь! Теперь они ничего не смогут мне сделать.
