— Мам, я уже две недели делаю уроки на кухне. Там всё время телевизор работает.
К вечеру картина сложилась полностью. Дарья продала свою однокомнатную квартиру на Заречной за 1 120 000 грн и вложила деньги в строящийся дом. Сдать его обещали в сентябре, потом сроки сдвинули, деньги застряли, а она осталась с сыном и двумя сумками. И Сергей решил: пусть живут у нас.
Решил он это девятого ноября. Я уехала восьмого.
— А что мне оставалось? — объяснял он вечером, когда пришёл с работы и увидел моё лицо. — Это моя родная сестра. С ребёнком. Мне надо было выставить их на улицу?
— А мне позвонить было нельзя?
— И что бы ты сказала? Ты там возле матери сидела, тебе и без этого хватало переживаний.
— Я бы сказала, что сначала надо спросить меня.
— Ты была у мамы. Я не хотел тебя нагружать.
За восемнадцать лет брака я хорошо выучила: если Сергей говорит «не хотел нагружать», это значит одно — он заранее понимал, что я откажу.
О своей матери он вообще ничего не упомянул. Лидия Сергеевна приехала «буквально на недельку, помочь Дарьюшке с Матвеем» двенадцатого ноября. К тому моменту, как я вернулась, её «неделька» уверенно перевалила за третью.
Наша квартира — трёхкомнатная, на Соборной, шестьдесят два квадратных метра. Купили мы её в две тысячи девятнадцатом. Первый взнос составил 960 000 грн — это были деньги от бабушкиной квартиры в Сумах, которую бабушка оставила лично мне. Ипотека оформлена на пятнадцать лет, платёж — 11 200 грн в месяц. Восьмой год плачу.
Именно я плачу. У Сергея продажа стройматериалов: то сезон, то не сезон, то клиенты задерживают, то рынок просел. За все эти годы я ни разу не устроила скандала из-за этого.
У меня есть синяя папка на резинке. В ней аккуратно подшиты выписки по ипотечному счёту за каждый год, распечатанные по месяцам. Соседка как-то смеялась: зачем, мол, хранить бумагу, если всё есть в приложении. А мне от этих листов было спокойнее.
В той же папке лежала справка по накопительному счёту. 136 000 грн. Мы откладывали четыре года: на подготовительные курсы для Полины и на первый год института, если она не поступит на бюджет.
В тот первый вечер я об этой бумаге даже не вспомнила.
Ужинать Лидия Сергеевна позвала всех около девяти. Стол накрыли на шестерых. Матвей ел из Полининой тарелки — той самой, с уткой, которую дочь таскала за собой ещё с детского сада.
— Мам, это моя тарелка, — негромко сказала Полина.
— Господи, уже и тарелки делить начали, — свекровь весело рассмеялась. — Наташенька, ты бы дочерью занялась. Жадноватая растёт.
И все как ни в чём не бывало продолжили ужинать.
А я смотрела на Полину. Она сидела с самого края стола, на табуретке, потому что нормальных стульев на всех не хватило. Шестнадцать лет. В собственной квартире. На табуретке, сбоку, как лишняя.
Пальцы у меня свело. Я положила вилку, и она звякнула о край тарелки. Внутри поднялась горячая, густая волна — не крик ещё, не ярость, а что-то глубже.
Я встала и вышла из кухни.
