— Да что там у тебя? Тряпьё, нитки какие-то, — отмахнулась свекровь. — А ребёнку жить негде.
— У ребёнка есть мать. И диван.
— Наташенька, ну ты же не зверь, правда? Ты ведь раньше доброй была.
К обеду всё, что составляло мою работу и мой маленький отдельный мир, оказалось на балконе. Машинку, по крайней мере, не разбили — уже за это можно было благодарить судьбу. Рулоны Лидия Сергеевна поставила вертикально вдоль стены, между старым ящиком с картошкой и лыжами, которыми Сергей не пользовался уже лет шесть.
Балкон у нас был застеклённый, но верхняя створка с осени не закрывалась до конца. Сергей обещал заняться этим сначала «на выходных», потом «после зарплаты», потом «как потеплеет». Так прошли почти три года. А ночью валил мокрый снег, да ещё и ветер бил прямо в ту щель.
Я вышла на балкон в домашних тапочках и потянула первый рулон на себя.
Это был лён. Плотный, дорогой, серо-голубого оттенка, специально заказанный из Черкасс. Из него должен был получиться комплект для Татьяны Николаевны с четвёртого этажа. Она шила у меня уже пять лет и рекомендовала меня всем знакомым. Ткань обошлась в 10 400 грн. Заказчица внесла деньги заранее, я купила отрез, но кроить не успела — ждала, когда вернусь от мамы.
По полотну расползались рыжеватые пятна. Влага попала в складку и прошла по ткани глубоко внутрь, оставив неровные разводы от края почти до середины.
Я разворачивала рулон дальше. Метр за метром. И с каждым новым витком всё яснее понимала: спасти этот отрез уже невозможно. Удивительно, но злости в тот момент не было. Была только сухая, холодная арифметика.
— Лидия Сергеевна.
Она вышла на балкон, бросила взгляд поверх моего плеча и тут же отвернулась.
— Ну намочилось немного. Постираешь.
— Это лён под конкретный заказ. Его нельзя просто постирать. Он сядет и даст цвет.
— Значит, нечего было оставлять посреди комнаты.
— Он стоял на стеллаже. В комнате. Три года стоял на своём месте.
— Наташенька, — она вздохнула так, будто разговаривала с ребёнком, который не понимает очевидного. — Я, между прочим, тебе помещение освободила. У мальчика теперь есть своя комната. Ты бы хоть спасибо сказала.
Я молча достала чек из папки, которую успела прихватить с собой.
— 10 400 грн, — сказала я. — Деньги заказчицы. Теперь я должна буду вернуть ей эту сумму и купить новый отрез.
— В чужой кошелёк я не заглядываю, — спокойно ответила свекровь. — Но и в свой залезть не позволю.
Вечером я позвонила Татьяне Николаевне. Она даже не повысила голос. Только сказала: «Ничего, Наташа, бывает. Я подожду». И от этого её спокойного «подожду» мне стало гораздо хуже, чем стало бы от крика.
Позднее вернулся Сергей. Я отвела его на балкон, показала испорченную ткань, рыжие разводы, чек.
— Ну мама же не специально, — сказал он после короткой паузы. — Она просто порядок хотела навести.
— 10 400 грн, Сергей.
— Наташ, ну не начинай. Тебе что, эти тряпки дороже семьи?
