В горле у меня будто пересохло и обожгло одновременно. Я подошла к окну, резко дёрнула ручку и распахнула створку настежь. В комнату хлынул сырой декабрьский холод. Я стояла, дышала этим ледяным воздухом и считала про себя до десяти. На восьми поняла, что никакой счёт уже не помогает.
На следующее утро я вызвала мастера. Нашла номер быстро — объявление висело у подъезда, на доске рядом с рекламой ремонта холодильников.
Он пришёл к одиннадцати, осмотрел дверь моей швейной, хмыкнул и без лишних разговоров врезал замок. Самый обычный, сувальдный. С работой вышло 1 080 грн и сорок минут шума.
Пока мастер возился с дверью, я вынесла из комнаты матрас Матвея и коробку с его игрушками. Поставила всё в зале, возле дивана. Не бросила, не швырнула — аккуратно сложила. Машинки выстроила ровно, одну за другой.
Лидия Сергеевна стояла в коридоре и смотрела мне в спину.
— Это ты что устроила? — спросила она.
— Возвращаю всё на место.
— А ребёнок где, по-твоему, будет спать?
— С мамой. Там же, где спал до девятого ноября.
— У тебя сердце вообще есть?
— Я хозяйка этой квартиры.
— Хозяйка! — она всплеснула руками так театрально, что мастер даже на секунду замер. — А Сергей тебе тогда кто?
— Пока ещё муж.
Мастер закончил, я расплатилась, закрыла дверь и повернула ключ. Замок щёлкнул коротко, сухо, окончательно.
— Ты от меня запираешься? — голос у свекрови вдруг стал ниже и хриплее. — В доме моего сына?
— В своей комнате.
— Это дом моего сына!
— Это квартира, за которую я плачу 11 200 грн каждый месяц. И плачу уже восьмой год.
Она открыла рот, будто собиралась сказать что-то резкое. Но слов не нашлось. Рот закрылся.
Дарья выглянула из кухни, увидела матрас возле дивана и молча исчезла обратно.
А я вошла в свою комнату и заперлась изнутри. Восемь метров. Пустой стеллаж. Ткани всё ещё на балконе. Машинка под чехлом, словно тоже пряталась.
Я опустилась прямо на пол, прислонилась спиной к двери и положила ключ на раскрытую ладонь.
Маленький, холодный, с крошечной зазубриной на бородке. Я сжала его в кулаке так сильно, что острый край впился в кожу. И это почему-то было почти приятно.
Первая дверь в этой квартире, которую я могла закрыть сама.
Я сидела на полу и думала только об одном: чтобы такая дверь появилась, понадобилось почти восемь лет.
Вечером мы с Полиной переносили ткани обратно. Она таскала рулоны, я вытирала полки и раскладывала всё по местам. Испорченный лён мы отложили отдельно. Дочь внимательно осмотрела уцелевшие куски и сказала, что из них можно сшить сумки, а потом продать через её одноклассниц.
До глубокой ночи мы рисовали выкройки на обратной стороне старых обоев.
И мне было хорошо. По-настоящему, тихо, непривычно хорошо — впервые за много дней. Мы обе долго не могли успокоиться, смеялись шёпотом, спорили о ручках для сумок и о том, какой подклад лучше подойдёт.
А ровно в полночь за стеной Лидия Сергеевна снова кому-то звонила. Я разобрала только одно слово: «психованная».
В пятницу она объявила, что в субботу приедут родственники. Будет разговор.
