В квартире пахло остывающим ужином и пионами, которые уже начали вянуть в вазе. Домой я пришла минута в минуту, ровно к семи, хотя весь день уговаривала себя остаться в офисе до тех пор, пока не закрою все хвосты. Но повод был такой, от которого не отмахнешься: десятая годовщина нашей свадьбы. Десять лет с того дня, когда мы с Сергеем произнесли друг другу это торжественное «да». Десять лет, за которые я каким-то образом стала универсальным бытовым агрегатом с опцией самообслуживания, а Сергей — человеком, который всё ещё ищет предназначение и потому временно свободен от любой конкретной занятости.
Белые розы, зажатые в руке, кололи и щекотали мне локоть. Я купила их сама — в том самом цветочном киоске возле метро, где когда-то, замерзая и одновременно светясь от счастья, выбирала для него первые галстуки на распродаже. Сейчас галстуки ему были ни к чему. Сергей давно предпочитал домашние спортивные штаны и футболки с громкими надписями вроде «Рожденный руководить», хотя руководил он в основном пультом от телевизора и собственными обидами.
В прихожей свет горел, но тишина насторожила меня сразу. Обычно в это время из гостиной доносился футбольный комментатор, а с кухни — шипение масла на сковороде. В последние месяцы готовкой занимался именно он: я возвращалась поздно, выжатая до состояния тряпки, и изображать идеальную хранительницу семейного очага у меня уже просто не оставалось сил.
Сергей сидел за столом в гостиной. Перед ним стояла бутылка вина, которую мы привезли из нашей последней общей поездки к морю в Одессу, рядом — два бокала и тонкая папка из тёмной кожи. Для обычного ужина она выглядела слишком деловой. Даже не деловой — угрожающей.
И ещё на нём была рубашка. От этого внутри у меня что-то коротко звякнуло, будто лопнула невидимая струна. Рубашка. Та самая, которую я купила ему три года назад перед собеседованием в крупную IT-компанию. Тогда он провалился с оглушительным треском, потом долго рассказывал, что во всём виновата девушка из HR с «неадекватными требованиями», а рубашка с тех пор висела в шкафу как немой памятник несостоявшейся карьере.
— Садись, Марина, — произнёс он.
Голос у него был непривычный: ровный, поставленный, почти театральный. Так мог бы говорить актёр из небольшого областного театра, которому внезапно доверили главную роль и который теперь боится сыграть её недостаточно убедительно.
— Нам надо обсудить кое-что серьёзное.
Я без слов положила букет на край стола. Розы легли неловко, как-то жалко и растрёпанно. Несколько лепестков тут же сорвались и упали на блестящую лакированную поверхность.
— Говори, — сказала я.
Сергей двинул папку к центру стола. Жест вышел хозяйским, широким и одновременно каким-то уничтожающим, словно он уже делил не бумаги, а мою жизнь.
— Я всё обдумал, — начал он. — Я подаю на развод.
