— Ребёнка я отправляю в тёплый дом. В ваш дом, Лидия Сергеевна.
— Я зимой на дачу не поеду!
— Там двадцать два градуса. Я сама запускала котёл и ждала, пока комнаты прогреются.
— Ты не имеешь права так поступать!
— Имею. Я здесь зарегистрирована. И плачу за эту квартиру я.
Дарья разревелась. Матвей смотрел на меня снизу вверх из своего капюшона, и уже тогда я поняла: этот взгляд потом будет возвращаться ко мне снова и снова. Так и вышло. Я до сих пор его помню.
— Тётя Наталья, а мои машинки где? — тихо спросил он.
— Все там, Матвей. В коробке. Я подписала её, чтобы ты сразу нашёл.
— Открывай дверь! — Дарья ударила ладонью по полотну. — Сегодня двадцать восьмое! У меня ребёнок!
— Да, двадцать восьмое, — сказала я. — А срок я назвала тринадцатого. При двенадцати людях. У вас было восемнадцать дней.
— Мы думали, ты просто пугаешь!
— С тринадцатого декабря я больше не пугаю и не шучу.
— Ты нас выкинула на улицу!
— На улице вы сейчас стоите только потому, что решили мне не верить.
Лидия Сергеевна уже звонила Сергею.
Он приехал минут через сорок. Прямо с работы, куртка расстёгнута, лицо злое и растерянное одновременно.
Я сняла цепочку, открыла дверь шире и вынесла его сумку. Она стояла у входа ещё с обеда. Внутри были бритва, зарядное устройство, две пары джинсов, свитера и документы.
— Наташ, ты что, совсем с ума сошла? — сказал он.
— Выбирай, — ответила я. — Или заходишь один, и мы наконец садимся разговаривать про триста шестьдесят тысяч и про Полинины сто тридцать шесть. Или уезжаешь вместе с ними.
— Это моя мать!
— Я в курсе. Заходи один.
Он стоял на площадке и молчал. Лидия Сергеевна смотрела ему в спину. Дарья всхлипывала, размазывая слёзы по лицу. Матвей дёргал мать за рукав и просился домой. Я слышала каждое его слово слишком отчётливо.
Сергей наклонился, взял сумку. На меня он даже не взглянул.
Дверь я закрыла сама. Не хлопнула. Просто притворила, вставила ключ и повернула его два раза.
А потом сползла по стене прямо в прихожей и села на пол. Так и осталась в халате, поверх которого всё ещё была надета кофта.
За дверью ещё какое-то время кричали. Потом хлопнула дверь лифта, и голоса уехали вниз.
Плитка подо мной была ледяная. В квартире пахло мандаринами: три штуки я не увезла на дачу, они лежали в вазе на кухне.
И только тогда у меня затряслись руки. Я смотрела на свои пальцы и даже не пыталась их остановить.
Было тихо.
Впервые за сорок девять дней в моей квартире стало по-настоящему тихо.
Полина вышла из своей комнаты и молча села рядом со мной на пол. Ничего не спросила. Просто прислонилась плечом к моему плечу и крепко сжала мою ладонь.
Тридцать первого декабря салат мы резали вдвоём. Полина тёрла морковь и подпевала чему-то в наушниках, ужасно фальшивя. Мы включили старый фильм — тот самый, который смотрели, когда ей было семь лет. Ели прямо из большой миски, вилками, и я ни разу не сделала ей замечание.
Телефон весь вечер молчал.
Только в час ночи пришло сообщение от мужа. Одно-единственное слово:
«Довольна?»
Я ничего не ответила.
