Сарай отец поставил ещё до строительства дома, временно, кое-как, и с тех пор его толком никто не ремонтировал. Крыша была из старого рубероида, в стенах щели — ладонь пролезет. Стояла середина мая, а перед этим почти неделю лили дожди.
Кресло вздулось от сырости, дерево перекосило. Брезент пошёл зелёными пятнами плесени. Коробка с фотографиями стояла прямо на земляном полу. Дно размокло, и, когда я попыталась её поднять, картон разъехался по шву. Снимки посыпались в грязь.
Мама у речки. Отец с удочкой. Я в школьной форме, с бантами, которые казались больше моей головы.
Я присела на корточки посреди сарая и стала поднимать фотографии одну за другой.
Пальцы быстро почернели от земли. Я вытирала каждый снимок о джинсы, складывала в стопку, а руки тряслись так сильно, что фотографии съезжали и падали обратно.
Да, мама умерла. Это была правда. И картошка, если рассуждать холодно, действительно полезнее пионов. С этим я, наверное, тоже могла бы смириться, если бы дело касалось только цветов и грядок.
Но почему-то «полезным» у Натальи становилось всё, что принадлежало ей. А всё моё, всё мамино, всё отцовское — вдруг превращалось в хлам.
Я вышла из сарая, прижимая к себе стопку спасённых фотографий. Наталья как раз бросала навоз в лунки.
— Это ты всё вынесла? — спросила я.
— А кто ещё? В доме места нет, ребёнку же где-то быть надо. Одно старьё кругом.
— Мамина машинка — старьё?
— Юлия, ты на ней шить умеешь? Нет? Ну и я не умею.
Я положила фотографии на капот машины и открыла багажник.
— Ты что задумала? — насторожилась она.
Я ничего не сказала. Вернулась в сарай и вытащила швейную машинку. Чугунная, тяжёлая, неподъёмная почти. Пришлось тащить её в два захода, останавливаясь на полпути. Я погрузила её в багажник.
Потом вынесла коробку с мамиными платками. Следом — праздничный сервиз на двенадцать персон, тот самый, который доставали только на Новый год и семейные дни рождения. Потом — железный ящик с отцовскими инструментами. Последним пошло кресло-качалка: оно поместилось только после того, как я сложила заднее сиденье.
Наталья ходила за мной по пятам и повторяла, как заведённая:
— Юлия, ты что творишь? Ты с ума сошла? Это же общее!
— Общее, — согласилась я. — Вот я и забираю свою половину общего. А твоя половина пусть растёт на грядке.
За баней, у компостной кучи, я заметила выброшенные корни пионов. Два уже окончательно высохли, зато третий ещё держался: на нём виднелись розовые живые почки. Я завернула его во влажную тряпку — точно так же, как когда-то сделала мама, — и осторожно положила в пакет.
— Кресло хотя бы оставь! — крикнула Наталья. — Андрей на нём сидит!
— Андрей пусть сидит на своём.
Я захлопнула багажник. Руки были в земле, футболка испачкана глиной, волосы прилипли к вискам. А внутри вдруг стало тихо. Не пусто, не страшно — именно тихо. Такого спокойствия у меня не было очень давно.
— Ну ты и мелочная стала, Юлия, — бросила Наталья мне в спину.
