— Нет, Наталья. Разница только в том, что ты пустила их ради денег, а я распоряжаюсь своей половиной.
Руслан убрал рулетку, коротко сказал, что мы созвонимся, и уехал первым.
Наталья задержалась ещё минут на десять. Потом молча села в машину и так хлопнула дверцей, что на веранде звякнуло стекло.
Я осталась во дворе одна.
День стоял жаркий, неподвижный. От нагретого профлиста тянуло металлическим запахом, где-то возле малины пахло сладко и пыльно. За баней трещал кузнечик. Я медленно обошла дом по кругу — так же, как в детстве обходила, когда возвращалась от бабушки и проверяла, всё ли на месте.
У крыльца росла картошка. Аккуратная, ровными рядками, окученная, без сорняков. Тут спорить было не с чем: за огородом Наталья действительно следила.
Я опустилась на нижнюю ступеньку, положила ладони на колени и вдруг поняла, что дышу спокойно. Глубоко. Ровно. Не так, как после скандала, когда сидишь в машине и пытаешься не разреветься, а по-настоящему — будто внутри наконец стало место.
Тридцать лет я говорила: «Ладно». Тридцать лет отдавала окно, южную комнату, удобный месяц, очередь, право первой выбрать, право первой отказаться. Всё отдавала.
А в тот день — не отдала.
Домой я поехала уже под вечер. На полпути свернула к придорожному кафе, где мы когда-то всегда останавливались с отцом за пирожками. Кафе осталось на том же месте, только вывеска стала другой. Внутри — те же клеёнчатые столы, запах жареного теста и кофе из старой машины. Я даже удивилась, как быстро память вернула всё: отцовскую куртку на спинке стула, его ладонь на руле, пакет с горячими пирожками между нами.
Я купила кофе и пирожок с яблоком. Съела его прямо на капоте, глядя, как мимо тянутся фуры в сторону Харькова.
Пирожок, если честно, оказался посредственный. Но мне всё равно было хорошо.
Хотя легче окончательно не стало. Я понимала: через месяц либо получу деньги, либо подпишу передачу половины родительского дома человеку, который будет сдавать баню шумным компаниям.
И я не была уверена, что смогу поставить подпись.
Первым позвонил племянник. Не Наталья мне, не я Наталье — позвонил Даниил, её старший сын. Ему двадцать восемь.
— Тёть Юль, это правда?
— Правда.
— Вы вообще нормальная? Это же бабушкин дом. Она вас обеих на руках носила.
— Даниил, а ты знаешь, сколько твоя мама получила за этот сезон, сдавая бабушкин дом?
— Да при чём тут это?
— При том, что с мая в бабушкиной кровати спят посторонние люди. Это тебя не смущает. А перегородка — смущает.
Он сбросил звонок. Так проще. Не надо ни считать, ни вспоминать, ни признавать очевидное.
Потом написала двоюродная сестра из Полтавы: «Юль, так нельзя. Всё-таки родня».
Следом позвонила Лидия. Долго извинялась, что вмешивается, говорила, что мы обе хорошие, просто нас обеих «бес попутал». Потом ещё человек шесть вышли на связь. Одни шептали, что я всё правильно сделала. Другие уверяли, что я разрушила семью из-за грядок и принципа.
А Наталья за весь месяц не позвонила ни разу.
